— Как знать!

— Пусть будет по-вашему! — Надежда взяла водные лыжи и пошла вдоль берега навстречу подплывающему катеру…

Будько, Дербенев и Владыкин пришли на вокзал проводить Радина. Стояли у дверей вагона, обменивались случайными репликами. Наступил тот самый момент, когда все добрые слова высказаны и провожающие и отъезжающие ждут не дождутся отхода поезда, ненароком поглядывают на вокзальные часы. Дербенев тихонько подавил вздох облегчения, увидя дежурного по станции.

— Матушке-столице! — Он первым протянул Радину руку.

— Поклонюсь.

— Гляди там, доложи по совести, — заторопил Будько, — мол, сроки поджимают, а мы чужие прорехи штопаем. И то правда, сто институтов комплекс проектировали, а шишки — на одного Будько.

— Доложу. По совести.

Проводник поднялся на ступеньки. Поезд мягко тронулся с места. Мимо поплыли освещенные квадраты окон. Какая-то старушка всхлипывала, держа платочек у глаз, кто-то бежал вслед за вагоном, махая руками. Друзья переглянулись и поспешили к машине.

— Серега, — нарушил молчание Будько, — завтра и ты отбываешь. Сплошные проводы. Н-да, видать, Радин парень не промах. По женской линии. С Надьки глаз не спускал.

— Брехня! — бросил, не поворачиваясь, Дербенев.

— Как всегда: Тихон преувеличивает, Миша преуменьшает. А вообще-то обычная беседа молодых людей, — вступился за Дербенева Владыкин, — модный стиль, кто кого острее подковырнет. Мне, братцы, Радин приглянулся. Гармонично развит. И должность. В тридцать пять такими делами ворочает.

Будько тяжело повернулся на сиденье. Вытащил из бокового кармана носовой платок, вытер лицо.

— Больно въедливый. Как вспомню — в жар бросает. Полмесяца о стройке выспрашивал. Потом на другого конька перескочил, давай душу выматывать: как думаете осваивать проектные мощности? Курочка в гнездышке, а он… Зачем, откуда, почему? И — в блокнот, в блокнот.

— Себя подаст, — не то осуждающе, не то хваля, сказал Дербенев. — А нас?

— И нас выставит… Обещал по совести. — Будько глухо хохотнул. — Даром, что ли, мы его на пляж возили, провожали, как близкого родича…

Николай Васильевич Дорохин медленно прошел гулким коридором, чуточку задержался возле дверей, обитых дерматином, обласкал главами выпуклую белизну таблички «Секретарь парткома завода», приоткрыл дверь в кабинет. Остановился на пороге, ощущая внутреннюю радость — наконец-то он дома. Присел на полумягкий стул, положил обе руки на край полированного стола. Огляделся. Все на месте: полка с разноформатными книжками и журналами, сейф у окна, а за окном тополиные листья серебрятся на ветру.

За дверью раздались шаркающие шаги, звякнуло ведро; Дорохин взглянул на часы: без четверти семь. Скоро коридоры наполнятся шагами, разговорами, хлопаньем дверей, на разные голоса зазвонят телефоны, и он уже не будет принадлежать себе. А пока — тишина.

Дорохин любил эти утренние часы перед началом работы. Можно было, вот как сейчас, посидеть за столом в глубокой задумчивости, полистать журналы, не вдумываясь в смысл написанного, вспомнить что-нибудь любопытное. Это помогало настроиться на работу.

Зазвонил телефон. Дорохин не сразу взял трубку, не хотелось терять тот душевный настрой, которым он сейчас наслаждался. Может, человек на другом конце провода не выдержит, повесит трубку? Этого не случилось. Казалось, телефон даже подпрыгивает на тумбочке.

— Слушаю, Дорохин, — не очень приветливо сказал он. — А, это ты, Тихон? Раз говорю, значит, приехал. Конечно, слышал. Да, в Москве. — Дорохин попытался настроиться на деловой лад. — Не суетись, был на приеме у Пименова, возмущался, но увы. Подробнее расскажу при встрече.

Дорохин поморщился, положил трубку. И запоздало вспомнил про дневник, что хранился в нижнем ящике письменного стола. Достал «том» из четырех сшитых тетрадей, Подержал на весу, «Том» этот не числился ни под каким порядковым номером, не стояло на нем служебного грифа. В него Дорохин заносил сокровенное, выстраданное, то, о чем не решился бы сказать вслух.

Дорохин перелистал несколько страниц, задумался. Неужели это он, жуткий реалист, мечтал составить подробную памятку секретаря партийной организации, описать возможные ошибки и просчеты молодого руководителя, дать конкретные советы на все случаи жизни? Силен бродяга!

Взял авторучку, долго крутил колпачок. Чистая страница призывно белела. Достал пузырек с валокордином, плеснул, не считая, капель в стакан, разбавил водой, выпил. Придвинул тетради поближе, записал: «Кто бы мог подумать? Решением коллегии начальником нового конверторного цеха, мыслью о котором мы жили последние годы, назначен «варяг», бывший референт заместителя министра Анатолий Радин. Тот самый, что приезжал в командировку месяц назад». Отстранил от себя дневник. Невероятно: прокатили Тихона. Это не укладывалось в мозгу. Трудно было представить, что найдется человек, сумеющий возглавить столь необычный комплекс. Будько есть Будько. Прошел по всем ступеням огненной лестницы, воевал, восстанавливал завод, в сорок с лишним поступил на заочное, окончил с отличием.

Возможно, он, Дорохин, чего-то недоучитывает? Нужно спокойно во всем разобраться. Чем плох Тихон? Малость тщеславен. Но рабочее тщеславие скорее достоинство, чем недостаток. Резок? Мямлю-то и без соли съедят. Самолюбив? Хорошо или плохо? Боязнь сгибает человека. Прямолинеен? А разве юлить лучше?

И все-таки Будько оставили в заместителях, сформулировав назначение Радина так: «…в силу производственной необходимости». После актива Дорохин зашел на прием к заместителю министра. Пименов внимательно выслушал и грустно улыбнулся:

— Помнишь, Петька у Чапаева спрашивает: «Василий Иванович, а ты можешь всеми вооруженными силами командовать в мировом масштабе?» — «Нет, Петька, не смогу». — «Почему?» — «Языков не знаю…» Вот и наш Будько тоже… языков не знает.

— Да, но Будько зато производство знает, — не принял шутки Дорохин.

Пименов снова улыбнулся:

— Кажется, у Форда я вычитал: в одном случае из ста надо поставить руководителем ответственного участка совсем постороннего человека, не связанного привычными понятиями, сложившимися стандартами. Это парадокс, но в нем что-то есть. Сейчас такой случай, один из ста… Главное условие научно-технической революции заключается в том, чтобы видеть перспективу. Радин именно такой человек…

Пименов отшутился, ему легче. А что говорить людям в цехе? Не поймут они. «Видать, и правда стареешь ты, Дороха, стареешь! — укорил сам себя. — На пенсию пора, коль высшей политики не понимаешь».

Опять резко кольнуло в боку. Спрятал дневник в стол, посидел в неподвижности. «Пустим конверторный — возьмусь за обследование». Четвертый месяц чувствует себя угнетенно. Повышенное давление, а тут еще появились колющие боли в боку и спине. С утра терпимо, занят работой, а к вечеру вся левая сторона наливается тяжестью, хоть кричи. Конечно, старается не показывать вида, бодрится, а оставшись наедине с болью, торопливо пьет таблетки и в который раз убеждает себя, что пора браться за лечение. Но дни накатываются, как танки на пехоту, засевшую в обороне, и он не успевает отбиваться от насущных, неотложных и просто не терпящих отлагательств дел. И вот в такое-то трудное для него время ушла Соня. А может быть, она никогда не любила его?..

Мысли снова оборвал телефон. Секретарь райкома партии просил зайти к нему со списками коммунистов нового цеха. Дорохин, складывая бумаги в папку, поймал себя на мысли, что не чувствует боли, обрадовался, подхватил папку и бодро шагнул к выходу…

— Что ж, поздравляю о назначением! — Будько непроизвольно скривил губы. — Нежданно-негаданно.

— Если от души — спасибо!

Будько заерзал на стуле. Хотел что-то спросить. Вспыхнул синий квадратик коммутатора. Радин снял трубку. Выслушал собеседника, прижал трубку плечом, рукой подвинул блокнот, записал две цифры.