Тамайка, пока печь была в стадии отладки, исполнял обязанности подручного каменщика-футеровщика. Он с восхищением смотрел на молодых бородачей, обстукивающих и обслуживающих стены стеклопечи. Сидел на краю незаделанного отверстия печи или караулил Парфена, который последний раз проверял футеровку и не велел никого сюда подпускать. У парнишки осталась с таежных времен привычка говорить вслух с самим собой. Он любил рассуждать обо всем, что видели его глаза, что радовало, огорчало, настораживало. В тайге, когда ходил с отцом на дикого зверя, царило полное безмолвие, а как хотелось услышать человеческий голос. Сейчас Тамайка тоже рассуждал вслух, любуясь красивыми словами, что так редко приходят на ум.

— Как белка гайно строит — Тамайка видел, как медведь берлогу роет — видел, а вот как дядя Парфен печь изнутри кирпичом обкладывает — ни разу не видел. Кирочком подтешет, пилочкой подпилит, рукавичкой огладит, шепнет что-то шибко доброе, положит на место, Как зверек детенышка. Весело смотреть.

— Эй, парень! Где ты? — окликнул Тамайку снизу человек в ватнике, в темной каске. Парнишка, услышав голос, перегнулся через край, узнал стекловара Матвея.

— Чего тебе нужно, дядя Матвей?

— Спустись-ка вниз!

Тамайка привык слушаться всех, кто старше его. Ловко спрыгнул на переходную площадку, оттуда на металлические плиты, приготовленные для перекрытий.

— Зачем звал в рабочее время?

— Где Парфен?

— Парфен Иваныч камешки в печь кладет, футеровку, сам знаешь. А тебе что?

— Камешки, — усмехнулся Матвей, — каждый в пуд весом. — Слыхал новость про начальство? Сила новость! Такова, брат, житуха. Эй, Парфен!

— Зачем так кричишь? Тише надо! — приложил палец к губам. Работа, однако, тишину любит. Кричать не надо.

Матвей поднялся на несколько ступенек по стальному трапу, ему не терпелось выложить новость, но, разглядев невозмутимое лицо паренька, сказал вполголоса:

— Эхо-хо! Косолапый ты, и мысли у тебя косолапые. Что главное в жизни, скажи?

— Самое главное? — переспросил Тамайка. — Все знаю, а про это не знаю. Солнышко светит — главное, стекло живое — главное, красивая девушка — главное.

— Кому что. Пригласил верблюда на свадьбу, а он сразу догадался: или за дровами пошлют, или за водой. Главное в жизни — информация. Чтобы все люди друг о друге знали. Ты, видать, не любопытный. Пойду ребятам новость расскажу. — Матвей нырнул в узкий тоннель перед трубопроводом, скрылся с глаз. Тамайка поглядел ему вслед, поднялся на прежнее место. «Самое главное? Чтобы всем людям весело стало. Посмотрели бы на кладку дяди Парфена — какая красота! Огнеупор-камень. Откуда слово — огнеупор? Огонь глазастый — красиво. Старики говорят: огонь имеет душу. Огонь кричит: уйди! Сожгу! А огнеупор не боится, упирается. Он — огнеупор».

— Эй, Тамайка! — услышал он женский голос, перегнулся через ограждение. На площадке стояла Ксана, держа в руках знакомый всему цеху портфель. Тамайка снова спустился к переходному мостику.

— Директор столовой, здравствуй! На обед, однако, звать пришла? — узнал Ксану, хотя была она сейчас одета по-рабочему — парусиновая куртка, из-под которой выглядывал край белого халата. — Большой человек!

— И ты, медвежонок, подсмеиваешься. Уши надеру — будешь знать, — шутливо погрозила пальцем. — Где Парфен?

— Венец кладет на днище. Кра-а-сивый венец. Никого не велел пускать. Даже столовую. Шибко сердитый. — Тамайка задрал голову, кивнув в сторону лестницы с загнутым концом, по таким лестницам каменщики-футеровщики спускаются внутрь любой печи. — Печка словно дом баль-шой. Идти за Парфеном далеко.

— А я ему родня! — Ксана поставила портфель на землю. — Дело у меня к нему государственное, важное. Позовешь или нет?

— Не могу. Дядя Парфен ругать будет.

— Тогда я сама кликну. Ксана сложила руки рупором. Ее голос гулко разнесся по пустому еще пролету, — Пар-фен! Вый-ди на минутку!

— Не выйдет, однако! — Тамайка смотрел на верх печи.

Ксана уже начала терять терпение, хотела уходить, когда над краем серой печи показалась из отверстия голова Парфена. Увидев Ксану, он не заторопился. Выбирался из шахты печи медленно, вытирая на ходу руки о суконные брюки. Неуклюже спускался по стальному трапу. Наконец предстал перед заведующей столовой и Тамайкой.

— Здравствуй, Оксана Семеновна! — протянул руку, крепко пожал. С чем припожаловала?

— Обязательно с чем? А просто так нельзя?.. — Спохватилась. Знала характер Парфена: повернется и уйдет. — Случайно шла. Знаешь, в цехе каждый день гости. И сегодня тоже. В кабинете начальника велено столик накрыть на три персоны — кофе, бутерброды. Само собой — нынче большое событие.

— Матвей бежал, как лошадь от овода, кричал: новость! новость! — заторопился Тамайка, с подобострастием заглядывая в глаза Парфена. — Столовая пришла: событие, говорит, событие.

— У нас, Оксана, свои события, — равнодушно ответил Парфен. — Чужие нам без надобности. Мы — не любопытные ко всему на свете, окромя своего дела. — От нетерпения у Парфена странно начали саднить ладони. Не выдержав, он взглянул на верх печи: только камень «винтом» класть начал…

— Что у тебя нового? — разочарованно протянула Ксана. — Ковер индийский получил? Шесть штук на цех дали. Или…

— Взглянула бы ты, какую кладку ведем, — оживился Парфен. В серых глазах впервые заметила женщина искорки живого огня. — Двадцать метров глубиной, три колодца, девятнадцать фигурных колен. Понимаешь?

— Нет.

— Все очень просто. Печь новая, сложная, особое стекло варить будем. А мы… вот у пальто — подкладка. Верно? А у любой промышленной печи изнутри есть каменная кладка, чтобы стены не разрушались от огня. Новую-то печь три института проектировали, а как дошло до футеровки…

— Тут дядя Парфен всех ученых, однако, обошел.

— Знакомая песня, — усмехнулась Ксана, — подкладка-кладка, слова эти для тебя будто первый поцелуй.

— Зачем ты при мальце-то про поцелуи, старые мы уже люди. И потом… сколько раз толчем воду в ступе. Я давно хотел тебе сказать, что…

— Не спеши, не спеши резать по живому, — забеспокоилась Ксана. Схватила пузатый портфель, щелкнула замком, выхватила белую салфетку, постелила на каменную болванку, стала выкладывать на нее бутерброды, налила из термоса в чашечку кофе. — На, поешь. На голодный желудок злые слова являются.

— Ишь ты, дефицит. С черной икрой, — удивился Парфен, взяв в огромную заскорузлую ладонь крохотный бутерброд. — Начальству не донесешь еду.

— А ну их! — беспечно махнула рукой Ксана. — Начальства много, Парфен Иваныч — один. Да, ты слышал главную-то новость?

— Не слышал. Я ведь, Оксана Семеновна, в прямом смысле — за каменной стеной.

— Значит, так, — Ксана потерла руки, — история долгая. Сначала у нас на раздаче…

— Извини. — Парфен поднялся с железной приступки. — Пора мне. Благодарствую за угощение. Привет начальству. Да, сколько с меня за кофе, за икру?

— Парфенушка, бог с тобой! Обижаешь. Не чужие ведь. Подожди, — Ксана схватила Парфена за рукав парусиновой куртки, — потолковать надо. Подкладка подождет. Жизнь после сорока — словно колесо под горку. Я много думала о нашем разрыве. И сейчас стала мудрее… Я почему от тебя тогда ушла, — Ксана торопилась высказать наболевшее. — Молодо-зелено. Да и ты… что молодой жене предоставил? Сутками в цехе, с кирпичами. А за стеной цеха — голубое небо, травка, рестораны, концерты, конечно, музеи… красота.

— Красоту, Ксана, каждый по-своему разумеет. Тамайка ее в живом огне различает, в живом стекле. — Парфен зачем-то оглянулся на печь, на мгновение забыл о гостье. Подсвеченная снизу лучом прожектора, громада печи словно прорастала прямо из земли, разрывая бетонные перекрытия, золотистый горн ее, не успевший обгореть, был опутан проводами. На железной лестнице, прямо по боковой стене, висели пускачи-наладчики, словно грачи в гнездах, приложив к кабелям приборы, похожие на крупные стетоскопы, прослушивали «голоса» электрических и телеметрических систем. — Глянь, вот это — красота.