— От ревности, от злости несешь околесицу, — ровным голосом ответила на выпад Ксана. — Коль Парфен придет, выходит, не зазря я салат готовила. — Она продолжала нарезать тонкими ломтиками вареную колбасу, хотя тарелка давно была полна.

Друзья и близкие товарищи подошли к крыльцу шумно, только у порога, видимо, вспомнили, что к радостному событию — приезду Виктора из Японии, примешивается грустное — девятый день со дня ухода Кирьяна Потаповича, стушевались, примолкли. Вошли в дом, молча разделись, сдержанно поздоровались с хозяйкой, обменялись рукопожатиями с Матвеем, Ксаной, с Тамайкой, юлой крутящимся вокруг гостей. Пришедших было трое: заместитель начальника стекольного цеха Максименков — длинный, сутуловатый, волосы с густоватой рыжинкой, задумчивое лицо несло на себе печать скорби; его жена, Лидия, цеховой врач, была намного моложе Максименкова и всячески старалась сгладить это: густые каштановые волосы гладко зачесывала назад, умело пользовалась косметикой; Парфен Никитич, кладчик-футеровщик, являл собой тип классического каменщика — почти квадратный, плечистый мужчина лет пятидесяти пяти, с живыми, умными глазами, крупные ладони его нелепо вылезали из коротких рукавов парусиновой куртки, которую он не снял в прихожей. Через плечо Парфена был перекинут ремень большой аэрофлотовской сумки, сильно оттягивающей плечо. При виде Никитина Ксана смутилась, как девушка, отступила в сторону, пропуская вперед Пелагею.

— Прости, Федоровна, — Парфен первый крепко пожал руку Пелагеи, — прямо со смены, не успел переодеться, не бранись, ладно?

— В рабочем-то вы мне еще милее, печным пролетом попахивает. Проходите в залу, пожалуйста. — Она взяла за руку Лидию, провела в передний угол, к столу. Тяжело ступая по скрипучим половицам, шагнул вслед за женой Максименков. И тут Ксана загородила спиной Парфена от глаз хозяйки, протянула руку:

— Ну, здравствуй, каменная душа! Матвей подколол: придет твоя залетка в синем костюме, при черном галстуке бабочкой… А ты без бабочки, без бабоньки, без меня. Осунулся, побледнел, краше в гроб кладут.

— Опять — двадцать пять. — Парфен покосился на Матвея. Варщик прямо-таки сверлил его гневным, ревнивым взглядом. — Глянь, по тебе какие мужики сохнут… Осунешься тут. Новую печь кладу, громадину. Вовнутрь будто в шахту спускаешься. А ты… видать, процветаешь. Помолодела вроде.

— Дай-ка сюда сумку свою. Вижу, не знаешь, куда положить. — Ксана ловко переменила тему разговора — упоминание о Матвее было ей неприятно. — Сумка у тебя — блеск! Маде ин… — Потянула за ремешок к себе, чуть не уронила, благо Парфен придержал. — Тяжесть какая! Золотой самородок что ли таишь? — Ловко отдернула «молнию», опустила руку в сумку и с трудом вытянула на свет обожженный, неправильной формы камень. — Боже милостивый!

— Положи-ка сюда, на пол, — засмущался Парфен, — нужный камень. Понимаешь, единственный опытный образец. — Огляделся по сторонам: не заметил ли кто? Конечно, углядели, глазастые, заулыбались.

— Дай я его выброшу, — Матвей протянул руку: неудобно получается. В гости пришел с кирпичом за пазухой.

— А вас, молодой человек, наши дела не касаются! — вспыхнула Ксана, мельком поглядела на Парфена: доволен ли, как решительно отшивает она кавалеров?

Пелагея послала Тамайку за Виктором, а сама отошла в сторонку, к старинному комоду, оттуда разглядывала гостей. «Самые близкие люди. О каждом она могла бы рассказать целую историю. Все на ее глазах родились, росли, вставали на ноги, женились, разводились, сходились, воспитывали детей и внуков. Казалось бы, примелькались одни и те же лица, изо дня в день, надоели. Нет, она всякий раз любовалась, гордилась верными друзьями, отыскивала в их характерах, поведении, даже во внешнем облике все новые и новые положительные черты. Пелагея невольно залюбовалась Лидией — стройная, длинноногая, правильные черты лица. Как она старается выглядеть старше — не удается. Все на женщине сидит ладно, словно влитое. Помнит Пелагея, как Лидия появилась в поселке. Этакая дурнушка, в фуфайке не по росту, неприбранная, с котомкой — гадкий утенок да и только. Приехала из деревни к земляку — Максименкову. Мать Лидии накарябала несколько строк: мол, свет ты наш, Иван Иваныч, помоги девке на работу устроиться, век благодарны будем. Максименков встретил по-родственному, накормил, напоил, приодел, в общежитие пристроил… нянечкой в медпункт цеховой работать пошла. Лидка-то смышленой оказалась, выучилась на медсестру, потом в медицинский поступила. Максименков и тут не оставил — деньгами ссужал, навещал в городе. Потом она вернулась на завод. Лидия, конечно, тяготилась тем, что не может отплатить ему за доброту и отзывчивость. Однажды Максименков рассказал ей о своей жизни. Лидия, тронутая его рассказом, движимая чувством благодарности, обняла Максименкова, поцеловала. Вскоре они стали мужем и женой. Прошло пять лет. Пелагея знала, как завидовали подруги Лидии всему, что ее окружает, — импортному гарнитуру, щедрости мужа, есть у них и машина. Но человек — существо непостижимое. С некоторых пор стали примечать люди, а в поселке ничего не скроешь, будто «неровно дышат» друг к другу ее правнук и Лидия, тайком встречаются. Но слухи прошли, растаяли. Может, одумались оба. А вот сейчас лицо Лидии выражало смущение и тревогу. Пелагея подошла к женщине, тихо проговорила:

— Приехал, приехал, а ты разве не знала? Что встрепенулась?

— Вам показалось, — Лидия старалась не смотреть в лицо старой женщины. Вранье всегда не давалось ей.

— Кому кажется, тот крестится, а я — неверующая. — Пелагея оглянулась на Максименкова. Конечно, он все замечает, но как мудрый человек старается не показать своих чувств.

— Идти не хотела, Пелагея Федоровна, — призналась Лидия, — сердцем чувствовала: быть неприятности, даже валериановых капель выпила. Муж затянул, дескать, не ради встречи идем, нужно помянуть старого друга Кирьяна.

— Пришла, вот и сиди! — строго наказала Пелагея, легонько пристукнула сухой ладонью. — Слыхала про камень-плавень? Он из руды вредные примеси вытягивает. Из вас тоже надобно дурь-то повытянуть. Я пойду за Виктором, Тамайку послала, и с концом. А ты… сиди.

Когда Пелагея вышла в соседнюю комнату, за столом повисло неловкое молчание. Сколько раз бывали эти люди в одной компании, всегда понимали друг друга с полуслова, пели хором, шутили, а сегодня словно терпеливо играли заученные роли. Все перемешалось за последнее время в их взаимоотношениях. Кирьян враз бы поставил каждого на свое место, а сейчас… Ксана сидела рядом с Парфеном и Матвеем будто на горячих углях, мысленно корила себя, что не села с краю. Максименков делал вид, что рассматривает этикетки на бутылках, а Лидия, так и не присев к столу, в который раз машинально перечитывала Почетную грамоту, выданную Кирьяну Потаповичу Центральным бюро по рационализации еще в 1939 году. Лишь Тамайка гордо восседал на высоком стуле и безмятежно ожидал, когда выйдет к столу хозяин дома и можно будет попробовать все выставленные кушанья. Радостно охнул, увидев в дверях Пелагею и за ее спиной — Виктора.

— Вот и мы, — тихо проговорила старая женщина, пропуская вперед младшего Стекольникова. Гости, увидев товарища — посвежевшего, с легким загаром на лице, встали ему навстречу. Только Лидия еще ниже опустила голову…

Новая стеклоплавильная печь была почти готова. Издали она походила на металлургический конвертор, но вблизи формы ее казались мягче, круглее. Вокруг «стекловарки», как по старинке называли печь мастеровые, уже убрали строительный мусор, отвели краны, освободив место для инженеров московского пусконаладочного управления. Этих специалистов отличал не только внешний вид — фирменные куртки с яркими эмблемами, почти все они были бородатыми, очкастыми, как правило, худощавыми, к тому же почти ни с кем не разговаривали. Отгородившись от всего остального мира толстыми наушниками, они вели наладку сложнейших систем приемных устройств зеркала электропечи, секционных шиберов, устройства электроконтактного уровнемера.