— Куда? На пол? Это же повлечет посечки стеклополуфабрикатов.

— Не на пол, а в тару. Да, да в специально приготовленную тару. Я еще вчера с тарным участком договорился. — Николай Николаевич мягко взял Савельеву за локоть, проводил к двери, вернулся к столу. — А теперь, юный друг, слушай меня внимательно…

У Виктора пела душа, когда он вошел в проходную завода, предъявил пропуск. Молодая вахтерша в зеленом берете мило улыбнулась ему. У девушки, видимо, тоже было весеннее настроение. И он вдруг, словно поддавшись восторженному чувству, пожал вахтерше руку, чем крайне удивил ее. Рассказать бы этой курносой, как на предприятии электронной фирмы, где он был в командировке, в Японии, видел особую систему — пропуском в цех служит человеческая рука. Каждый сотрудник имеет карточку, на которой закодированы данные о строении его ладони. Человек вставляет карточку в отверстие автомата, сверху кладет на нее руку и… если все линии сходятся, двери автоматически распахиваются.

Шагнув за порог знакомой проходной, Виктор невольно огляделся. Все вокруг словно стремилось доказать вошедшему человеку, что он попал на современное электронное предприятие. Слева на фронтоне корпуса — огромные часы-термометр. Они поочередно высвечивали то местное время, то температуру воздуха. Световая газета броско рассказывала о вещах, которые впервые попавшему сюда человеку вполне могли показаться «китайской грамотой», — мелькали аббревиатуры: ОГТ, ОМТС, ЭЛТ, ЗЭВП, сжато, в условных цифрах говорилось о ходе технологического потока форвакуумных насосов, конусов, мониторов, электронно-оптических систем. С удовлетворением прочитал «молнию»: новаторам удалось, наконец, в цехе цветных кинескопов точно совместить большую сферу маски с большой сферой экрана.

Взглянув на электронные часы, Виктор машинально отметил, что до встречи с генеральным директором завода оставалось еще около часа. Обычно Виктор прямо из дома спешил в свой стекольный. Сегодня ему захотелось пройти вдоль главного конвейера цветных кинескопов, по свежим впечатлениям сравнить работы своих и японских электронщиков. Вошел в цех и ему показалось: он все еще там, в Японии, в цехе фирмы, производящей лучшие в мире цветные кинескопы. Ряды девушек-монтажниц в белых халатах, накрахмаленных косынках. Он видел только их спины, склонившиеся над панелями. Чуть слышно звучала музыка, создавая настроение. По конвейеру на подвесных рамах медленно плыли экраны. Чуть в стороне от главной линии гудели грелки сварочных машин, шипели цилиндры на стеклоформовке. Виктор удовлетворенно отметил про себя: как и у японцев, здесь также не было видно людей, бесцельно слоняющихся по пролету. И от ощущения собственной ненужности почувствовал себя неуютно. Остановился в конце участка сборки экранно-масочных узлов, успел поймать недоуменный взгляд белокурой монтажницы, сидящей на крайнем месте потока. Столик старшего мастера участка был пуст, и Виктор, чтобы не маячить перед глазами монтажниц, присел к нему, огляделся. Все еще не мог отделаться от ощущения похожести двух цехов — японского и нашего, но глаза уже привычно скользили по доске объявлений, отмечая удивительные открытия, сделанные только что. Раньше на подобные объявления и приказы не обращал особого внимания, считал их обычными, а сейчас, после поездки на острова, каждая строка приобрела весомость, слова, казалось, изменили привычному смыслу «…требуются… требуются… прием на курсы овладения вторыми и третьими профессиями… монтажницы, экранировщицы, сборщицы…». В Японии его поначалу поразила «утренняя молитва», как Виктор назвал про себя увиденную картину. Рано утром электронщики, пришедшие на смену, собирались во внутреннем дворике кампании и хором, под аккомпанемент электронной музыки распевали во все горло своеобразный гимн-хвалу правлению кампании, предоставившей им работу. А у нас, куда ни кинь взгляд, требуются люди… И не это ли дало повод многим летунам наплевательски относиться к любой работе. Уволят — перейдут через дорогу, на соседнее предприятие, с руками оторвут. Взгляд Виктора остановился на транспаранте, призывавшем сборщиц перевыполнить задание на один процент. «Наверняка, не поняли бы за рубежом и этот призыв», — подумал Виктор. Невольно припомнил еще один случай: правление кампании без рассуждений уволило толкового инженера — руководителя участка. Он проявил, по логике администрации, «недопустимую халатность»: за смену участок изготовил несколько «лишних» кинескопов и этим невольно или с умыслом нанес материальный ущерб фирме, лишнюю продукцию реализовать было невозможным делом.

Полностью разрушил иллюзию похожести категорический приказ-мольба, заставивший бы любого японского рабочего вздрогнуть от неожиданности, не поверить в реальность происходящего. На самом обычном листке бумаги было напечатано:

…В новом стекольном отделении все было разворочено, перерыто вдоль и поперек, лишь чужеродно вырисовывались две стекловаренные печи. Одна поблескивала под лучом прожектора в почти завершенном виде, а вторая еще только прорастала из фундамента, окруженная кранами, горками огнеупорных материалов. Виктор перепрыгнул через канаву, остановился возле «своей» печи, пытаясь на глазок определить границы печи. Подумал о том, как быстро летит время. Совсем недавно вроде бы, когда завод получил правительственное задание по выпуску новых видов кинескопов, вопрос стоял острей острого: получать ли полуфабрикаты по линии кооперации из Москвы или наладить выпуск кинескопов на месте, в новом корпусе? Мнения специалистов тогда резко разделились. Максименков активно возражал против шапкозакидательства, против волюнтаристских решений — перекраивать территорию, возводить новые печи, осваивать зарубежную технологию и одновременно выполнять государственный, прямо скажем, и без того напряженный план. Это казалось действительно невозможным делом. Разве забудешь, как Максименков сказал на заседании партийного комитета: «Известно, что внедрение нового есть насильственное проникновение чужеродного предмета в сопротивляющуюся среду». Однако, к удивлению многих, Виктор выступил против Максименкова, а следовательно, и против своего прадеда, который на этот раз отмолчался. Лишь по дороге домой Кирьян сказал угрюмо: «Смотри, Витюшка, от языка до рук — дистанция огромная. Взялся за гуж — будь дюж».

Руководство завода поручило тогда ему довести печь «до ума». Проектанты представили традиционный вариант. Молодые ребята-инженеры во главе с Виктором, ознакомясь с чертежами, не согласились с рядом предложений: «Пока будем возводить этакую старомодную махину, она еще больше морально устареет». Родилась у ребят коллективная идея, которая заключалась в том, чтобы перестроить конструкцию варочной части. Предложением этим словно камень в тихую воду бросили. Снова трое суток спорили специалисты. И снова дерзкая идея взяла верх. Позже увлекся новой конструкцией и сам Максименков. Лидия, помнится, даже обед им двоим из дома приносила.

…Возле первой стеклопечи Виктор задержался, обласкал взглядом ее округлости, обошел со всех сторон. Прислушался. Глухо постукивал внутри печи молоточек каменщика-футеровщика: кто-то проверял кладку на слух. Пусконаладчики, видимо, ушли на обеденный перерыв — на торцевой стороне стеклопечи висели тросы, пучки разноцветных проводов, мотки кабеля были перекинуты через трубы теплотрассы. Виктор прикрыл глаза, представил, как через десяток дней расплывется по зеркалу печи живая стекломасса, пойдет стеклянная река «его» печи.

Задумался и не заметил, как очутился перед ним Тамайка. «Камертон общественного мнения», как прозвали его в цехе, показался Виктору еще больше похудевшим, чем прежде. Фартук болтался, словно парус крохотной лодки-джонки на слабом ветру.

— Тамайку, однако, начальник ищет?