— Я сижу… — понимая, что сейчас услышит, Вера закрыла ладонью лицо.

— Белова Вера Сергеевна кем вам приходится?

— Сестра моя…родная… — Вера попыталась проглотить вставший в горле комок.

— С прискорбием вынуждены сообщить… — дальше Вера ничего не слышала, телефон выпал из её руки. Голос продолжил говорить о произошедшей авиакатастрофе, о том, что в ней никто не выжил, о помощи психологов, о кризисных центрах и прочих кому-то необходимых в подобных ситуациях вещах, но слова растворились в тяготящей пустоте комнаты.

Слёзы застилали Верины глаза, и дикая невыносимая боль сковывала грудь, не давая возможности сделать вдох. С воем раненой волчицы она побежала наверх, в спальню, под непонимающие взгляды и перешёптывания работников по дому, упала на кровать и громко разрыдалась. «Почему она⁈» — охрипшим голосом закричала Вера кому-то наверху, — «Почему ты забрал её⁈ Почему не меня⁈ Это несправедливо! Это жестоко! Почему ты такой жестокий? За что?» Она, дрожа всем телом, и повинуясь непонятным инстинктам, сползла на пол и истошно заорала. Перепуганные помощники по хозяйству столпились у двери спальни, они несколько раз сначала тихо, потом громче постучали. Вера не реагировала ни на какие внешние раздражители, она продолжала кричать, переходя на визг, всё так же лёжа на полу и прижав ноги к груди. Дверь спальни распахнулась, шокированные увиденным работники по дому засуетились: кто-то быстро побежал на кухню за водой и успокоительным, кто-то пытался дозвониться до хозяина, кто-то поднимал сжавшуюся в комок Веру с пола и усаживал на кровать. Но она не видела никого и ничего перед собой, находясь в плотном коконе собственного горя. Наконец, сделав несколько глотков воды и лекарства, сквозь судорожные всхлипывания, уставившись стеклянным взглядом в пустоту, Вера протяжно произнесла:

— Тоня…моя Тоня…она умерла…моя сестрёнка умерла… — она села, обхватив колени руками, и качаясь взад-вперёд, подобно маятнику, тихонько замычала.

Работники переглянулись.

— Антонина Сергеевна, может вам врача вызвать?

— Не надо… — всё так же глядя в одну точку и раскачиваясь, сказала Вера, — Уйдите, пожалуйста.

Дверь закрылась, и Вера незаметно погрузилась в сон. Она проспала почти сутки, и, проснувшись, не смогла сразу определить, утро сейчас, день или вечер. На душе Веры было тяжело от осознания реальности потери близкого человека, ей до сих пор не верилось, что больше никогда она не увидит любимую Тоню, не услышит её голос, не обнимет, не будет дышать с ней одним воздухом и жить в одном городе. И ещё больнее делалось от мысли, что Соня будет расти без матери.

Вера тенью бродила по дому, отказываясь от еды, избегая любых разговоров и сочувствующих взглядов. Ей не хотелось жить дальше в этом опустевшем мире, одной, без Тони. Постепенно Вера стала понимать, что произошло нечто куда более непоправимое, чем смерть Тони, хотя страшнее этого события раньше Вера не могла себе представить. Тоня трагически ушла из жизни под её именем, с её документами, в катастрофе, известной всему миру и широко освещаемой в средствах массовой информации. То есть для всех на самом деле умерла она — Вера. Эта мысль повергла и так изрядно измученную девушку в состояние глубокого шока. Она не представляла, как с этим жить дальше. Приняв очередную Дозу успокоительного, Вера снова уснула.

Утром, надев траурную одежду, Вера решила, что пора хотя бы немного успокоиться и заняться накопившимися делами. Два предыдущих дня просто выпали из её жизни. Два бесконечных, наполненных беспросветным горем и нестерпимой болью, щедро политых горьким непрекращающимся слёзным ливнем, дня, в которые она плотной непробиваемой стеной отгородилась от внешнего мира. Вера не видела выпусков новостей, в которых ежечасно сообщали новые подробности произошедшей авиакатастрофы, всколыхнувшей мировое сообщество, она не включала компьютер, не отвечала на телефонные звонки. Она была погребена под грудой свалившихся на неё трагических событий, раздавлена собственным бессилием хоть как-то повлиять на произошедшее, и теперь, наконец, она смогла выбраться на волю и сделать глоток свежего воздуха.

Вера взяла в руки мобильный. Дима звонил больше сорока раз, несколько входящих было от свекрови и Тониных подруг. Девушке не хотелось пока с ними разговаривать, тем более она не знала, как будет выпутываться из сложившейся ситуации с подменой документов и смертью Тони. Она не могла даже представить, переживут ли Дима и маленькая Сонечка смерть жены и мамы, смогут ли они, пусть не сразу, смириться с тяжёлой утратой. Вера гнала эти мысли прочь, но они с завидным упорством возвращались в её голову. Как объяснить Диме, что его любимая Антонина, с которой он всего несколько дней назад так живо и беспечно разговаривал по телефону, на самом деле в тот момент была за тысячи километров от дома, а теперь её бездыханное, израненное, холодное тело лежит в одном из Московских моргов, дожидаясь опознания, среди десятков таких же остывших мёртвых тел? Как доказать малышке Соне, что её мамочка, совсем недавно игравшая с ней в куклы и учившая завязывать бантики на шнурках, больше никогда не прижмёт её к своей груди, не прочитает на ночь сказку и не споёт колыбельную — она никогда больше не будет рядом? Всё это доставляло Вере невыносимые страдания. Нет, она никогда не сможет причинить боль дорогим людям. А если во всём признаться? Тогда они обе с сестрой автоматически станут преступницами, об этом моментально раструбят в газетах и по телевидению, а сама Вера пойдёт под суд. Допустить подобное развитие событий она не могла себе позволить. Уж лучше пусть пока всё останется как есть. Она и дальше будет Тоней столько времени, сколько получится оставаться неразоблачённой. Конечно, долго скрывать от Димы своё истинное лицо, у Веры не получится. Он рано или поздно обо всём догадается, и она обязательно во всём ему признается, но только не сейчас…И пусть потом Дима делает с ней всё, что сочтёт нужным: отдаёт на растерзание жадным до сенсаций представителям СМИ, сажает за решётку, и даже убивает — Вере будет уже всё равно, а пока ей самой не хватает смелости принимать решения и за себя, и за своих близких.

Вера с горечью осознала, что на самом деле оказалась такой же трусихой, как её родная сестрёнка. И какому уму-разуму она собиралась учить Тоню по возвращении из Бразилии, если теперь сама пряталась от нависших тяжёлой чёрной тучей проблем под её именем, за её спиной? Какое право она имела так предательски жёстко осуждать поведение сестры, если сама проявила себя столь же, если не ещё более малодушной? Вместо поисков выхода из запутанной, неоднозначной ситуации, Вера решила опустить руки и покорно плыть по течению — авось вынесет к какому-нибудь берегу, а может, она просто утонет, захлебнётся собственной беспомощностью и неспособностью признавать свои ошибки, и так будет лучше для всех…

Дождь лил целый день, не переставая, периодически подгоняемый порывами пронизывающего осеннего ветра. Поток влажного воздуха, пропитанный запахом сырости и прелых листьев, бесстыдно врывался в открытое окно спальни, поднимая к потолку прозрачные сиреневые шторы, и путая волнистые, слегка намокшие пряди Вериных волос. Её бледное лицо, покрытое мелкими капельками дождя, не выражало никаких эмоций. Она молча смотрела куда-то вдаль, растворяясь в окутавшей комнату прохладной серой дымке. Верина душа была там, за окном, в каждом кубическом сантиметре промозглого октябрьского воздуха, в каждой капельке дождевой воды, стекающей по гладкой гранитной поверхности, в каждом комке холодной, промокшей земли. Она смотрела из каждой точки мрачного, затянутого свинцовыми тучами неба на новое, печальное, вечное пристанище сестры, невольно ставшее и её пристанищем. Там под полутораметровым слоем сырой, липкой почвы вместе с телом Тони была погребена жизнь Веры и половина её души. Безвозвратно. Навсегда.

Теплые крепкие мужские объятия вернули девушку в реальный мир. Дмитрий смог приехать только позавчера, на похороны Тони. Точнее, на Верины собственные похороны, но пока он об этом не догадывался. Дима молча обнимал жену, с пониманием и сочувствием глядя в её покрасневшие от слёз глаза. И Вера прижалась к нему всем телом, вдыхая свежий чуть горьковатый аромат Диминой туалетной воды. От него исходило такое спокойствие и тепло, и Вере так уютно было находиться в его сильных, надёжных руках, что она стала потихоньку забываться. Пришедшая на смену боли пустота, теперь уступила место покою. Вера с грустью и сожалением подумала о том, что Димы не было рядом, когда она переживала самые болезненные моменты в своей жизни: когда случайно, сама, не зная зачем, включила телевизор и узнала о произошедшей авиакатастрофе; когда до последнего надеялась, что Тоня каким-то чудесным образом не полетела на этом злополучном рейсе, понимая, что это маловероятно — Ведь сестра звонила ей уже после посадки в самолёт; когда услышала своё имя от сотрудницы МЧС, и нашла его в списке погибших; когда увидела растерзанное Тонино тело в морге и подтвердила, что погибла она сама. А может и к лучшему, что в те тяжёлые минуты и часы Дима был далеко. Будь иначе, возможно сейчас он бы ещё больше, чем Вера, нуждался в поддержке и сочувствии, а она давала бы показания в каком-нибудь отделении полиции. А пока Вера всё так же стояла, уткнувшись лицом в широкую Димину грудь, и не хотела думать ни о чём.