Страшное уже свершилось, но трагедия ещё была обратима. Жизнь ещё теплилась в девичьем, хрупком теле.

Я шагнул к ней, но ноги чужого тела дрогнули, и я едва не рухнул в ил. Чужая память ударила изнутри: грязный смех, тяжесть, сопротивление, её боль, её паника, бессмысленная жестокость. Всё это уже свершилось здесь, на этом берегу, и всё это уже вошло в землю, в воду, в воздух. Я чувствовал это так отчётливо, словно проклятие стало частью пейзажа.

Арина открыла глаза. Её взгляд нашёл меня не сразу. Сначала она металась взором по окружающему пространству и только после перевела его на меня. И в этом взгляде было что-то страшное: потрясение, боль, отвращение. Её детская, ещё живая душа только-только поняла, что мир может не просто обмануть, а сломать. Но она ещё не успела превратиться в то древнее навье горе, которое я узнал потом.

- Нет... - выдохнул и тут же сам содрогнулся от этого звука. Голос был грубый, тяжёлый и довольно мерзкий.

Арина попыталась приподняться, но тут же стиснула зубы от боли. На её лице мелькнула тень стыда. Она ещё не знала, что станет мавкой. Ещё не знала, что её тело однажды усыпят, чтобы оберегать людей от её будущей ярости. Ещё не знала, что веками будет жить под водой, утратив память. Сейчас она была просто девушкой, которую предали в самый светлый праздник.

Я заставил чужие колени согнуться и опустился перед ней прямо в мокрую траву. Я чувствовал себя чудовищем. Неужто в прошлой жизни я смог сотворить подобное? Тело, в котором я оказался, было пропитано чужой мерзостью настолько, что воздух вокруг меня, казалось, провонялся чем-то удушливо-нечистым.

Я посмотрел на Арину и вдруг ясно понял то, чего не понимал раньше. Прошлое нельзя отменить, но его можно не допустить в будущее снова. Моя задача не в том, чтобы стать чистым. Это уже невозможно. Моя задача – выжить в роли нечистого, не дать её душе сорваться в бездну, не дать телу и памяти окончательно провалиться в Навь.

Люди, толпившиеся немного поодаль, стали замечать неладное. Кто-то из компании замолчал. Кто-то, наоборот, рассмеялся чересчур громко, с нервным, мерзким звоном. Когда-то все они принимали участие в трагедии. Все они грязные, подлые, гнилые внутри. Но теперь я знал, что в следующей жизни небеса спросят сполна с каждого, поэтому не чувствовал по отношению к ним ничего.

Я знал: ещё немного, и всё станет необратимым. И всё же, самое страшное было не это. Жуть заключалась в том, что в груди у меня уже шевельнулась не только вина, но и сила этого чужого тела, его привычка не останавливаться, его упрямая тень, его греховная инерция. Я чувствовал, как мерзость тела пытается взять верх, как будто чужая плоть хочет вернуть себе право на подлость. Я стиснул зубы до боли и с усилием взял над плотью контроль. Теперь в этом теле душа, познавшая искупление в последующих жизнях. Душа, которая прошла уроки и осознала важность любой жизни.

Арина смотрела на меня неотрывно. И тогда я сделал единственное, что мог. Я убрал от неё руки, отстранился и опустил голову.

- Прости, - проговорил хрипло.

Слова прозвучали глухо, почти неразборчиво. Арина вздрогнула. Её губы побелели. Она не ответила. Конечно, не ответила. Как можно отвечать тому, кто уже разрушил твою жизнь до основания? Как можно верить голосу из той же оболочки, что принесла боль?

Я осознавал это. И именно поэтому не требовал ни прощения, ни понимания. Но должен был вымолить его. Не сейчас. Не в эту минуту. Но через дни, через месяцы, через каждую встречу, через каждую попытку защитить её, находясь в этом теле.

Я понимал, что будет тяжело. Знал, что каждое моё слово будет восприниматься ею, как ложь. Что любое движение этого тела будет вызывать у неё отвращение и ужас.

Но я также знал и другое: если я сейчас отступлю, если подчинюсь чужой природе, если позволю оболочке снова сделать выбор за меня, Арина не удержится на грани. Она сорвётся в ту тьму, откуда потом её придётся вытаскивать веками.

На берегу кто-то кричал. Я не обернулся. Я смотрел только на неё. Весенний день продолжал литься на землю – яркий, тёплый, глухо равнодушный к тому, что именно здесь вершится нечто важное.

- Арина, - снова сказал я. – Послушай меня.

Она дрожала всем телом. На её лице было только потрясение, стыд и боль. Она будто пыталась понять, почему мир, который ещё утром был светлым, начал превращаться в кромешную тьму.

- Я не уйду, - сказал спокойно.

Это было глупо, нелепо, почти бессмысленно. Но именно на бессмысленном и держится искупление. Арина с трудом перевела дыхание. В её глазах уже собиралась новая глубина. Её душа в эту минуту давала первую трещину. Первый шаг к тому, чтобы всё человеческое внутри неё перестало существовать. Я видел это и понимал, что времени почти нет, поэтому торопливо начал говорить:

- Я знаю, что сотворил ужасное. Знаю, что этого уже не изменить. Но я обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы искупить вину перед тобой. Только не уходи за грань, откуда нет возврата.

Арина закрыла глаза. Слёзы скатились по её вискам. Она судорожно всхлипывала, обнимая себя руками. Я ждал. Не трогал её, хотя очень хотелось прижать к себе, убаюкать как ребёнка на руках. Но понимал, что любое прикосновение этого тела к ней, сделает только хуже. И тут Арина распахнула глаза и глянула на меня как-то странно.

- Это не ты… - прошептала девушка. – Тот никогда бы не попросил прощения.

Кажется, она поняла, что в теле иная душа. Я мог бы обрадоваться, да только грехи данной оболочки встали между нами почти нерушимой стеной. Но всё можно изменить, пока мы живы…

Три года спустя

Три года – это так мало для мира и так много для человека.

Для Нави, наверное, это вообще не срок. Для боли – тоже не срок. Но для нас с Ариной эти три года стали целой жизнью, которую пришлось собирать по кускам, как рассыпавшуюся мазаику: осторожно, с терпением, с бесконечным вниманием к тому, что ломается легче всего.

Я часто думаю о том первом дне, о празднике Красной горки, о том, насколько коварны бывают боги. И, если бы тогда мне сказали, что однажды Арина сможет смотреть на меня без той тени ужаса, я бы не поверил. Не потому, что она не способна простить. А потому, что я не верил, что такое вообще можно пережить.

Но мы пережили. Это не походило на сказку, где всё исправляется одним удачным словом или правильным покаянием. Сначала был этап молчания. Долгий, тяжёлый, изматывающий.

Я просто находился рядом. Помогал, когда нужно. Уходил, когда она просила. Приносил воду, еду, травы. И всё же именно Ведагор помог нам сделать тот шаг, который сам по себе невозможен. Он пришёл к нам на изломе первого года. Ведун привёл нас к месту силы – к старой осиновой роще, где деревья росли так близко друг к другу, что создавалось ощущение плотного коридора. Там Ведагор велел Арине сесть напротив меня и не отворачиваться, что бы ни случилось.

Ведун нарисовал на земле древние знаки, зажёг полынь, потом вложил в мои руки руническую дощечку и сказал:

- Покажи ей то, что было не по твоей воле, а в твоей судьбе.

Я думал, что он предлагает какой-то обычный обряд. Но Ведагор умел больше, чем большинство людей из Ордена. Он сотворил особый став, связанный с памятью, вероятностью и тропами судьбы. Руны на земле вспыхнули, и я вдруг увидел перед собой временную нить.

Арина тоже увидела. Сначала себя в прошлом, а потом и меня. Потом ту самую петлю, которой наши души были связаны. Она увидела праздник и мой приход из будущего. Потом альтернативное будущее, которое на этот раз не случилось: мой путь охотника, её пробуждение в качестве мавки, наши дороги, Кудеяра, меч, Навь, смерть и мой провал в прошлое.

Когда видение растворилось, Арина долго молчала, а я боялся даже дышать. А потом она прожгла меня взглядом, полным боли, понимания и принятия.

- Значит, вот как, - сказала она тихо.

Я опустил голову.

- Я должна была умереть? - спросила она.

Ведагор, стоявший в стороне, не вмешивался. Он знал, что этот разговор должен случиться между нами.