Он шептал мне что-то в ухо: грязное, ласковое, но это воспринималось, как мерзкая гниль, что коснулась кожи. Я не слышала слов. Я могла уловить только смысл: «Ты – ничто. Ты – моя».

Где-то рядом кто-то хохотнул. Кто-то сказал: «Покажи ей». Кто-то плюнул в сторону. Я перестала быть Ариной. Я стала телом, которое ломают. Я стала вещью, которую хотят вскрыть, словно сундук, и вынуть оттуда то, что не им принадлежит.

Когда всё кончилось, я лежала, не чувствуя ног. Мир качался. В небе над кустами проплывали серые клочья облаков. И мне показалось, или я правда увидела, что между ними проступает чёрный глаз. Он глядел, но ничего не делал.

Он поднялся, застёгивая пояс, и пнул меня носком в бок.

- Ну? – спросил пренебрежительно. – Где руны?

Я рассмеялась. Понимала, что нельзя плакать. Нельзы показывать этим тварям слабость. Нельзя сейчас сдаваться на милость шакалам, потому что, если я умру прямо здесь, на этой стылой земле, они всё равно найдут дощечки, вывернут мою рубаху, обшарят меня, пойдут дальше.

- Не дам, - прохрипела я.

Он наклонился, схватил меня за волосы и потащил, волоча по земле. Грудь и живот жгло, ноги цеплялись за корни. Кожа на спине содралась. Я чувствовала, как по позвоночнику течёт тёплое, липкое. Лес наконец-то зашептал, возмущённый жестокостью людей. Ветви деревьев скрипнули, вдали прокричал ворон.

Меня тащили к воде. Озеро было близко, и от него тянуло сыростью и холодом.

- В воду её, - сказал кто-то. – Чтоб язык не развязала.

- Чтоб не вернулась, - добавил другой.

Меня подняли и швырнули, словно мешок с картошкой. Я ударилась о поверхность озера всем телом. Холод вошёл мгновенно, до костей, до сердца. Воздух выбило из лёгких. Я пыталась вдохнуть, но вдохнула воду. Она пошла в горло, в нос, в лёгкие, и в голове вспыхнули белые искры.

Я барахталась. Я хваталась за пустоту, но вода безжалостно тянула вниз. Надо мной расплывалось серое небо, обрамлённое чёрными силуэтами людей. Они стояли на берегу и смотрели, как тонет то, что им мешало. Я увидела их лица и запомнила каждое. Запомнила, чтобы потом найти.

Когда лёгкие разорвались болью, и в груди стало пусто, я вдруг услышала под водой не человеческий звук. Как будто по дну озера кто-то провёл когтем.

Знак.

Ведагор рассказывал: на некоторых местах старые ведуны ставят «венец», чтобы держать то, что нельзя выпускать. Печать ложится в воду и в землю, как узор, и мир вокруг неё становится крепче.

Я почувствовала этот узор кожей, которой уже почти не было. Он был тёплый и холодный одновременно. Он напоминал руку, что держит ребёнка над пропастью: крепко, но без жестокости.

И тут во мне поднялось то, чего я раньше не знала. Обида – это не чувство. Обида – это сила. Чёрная, густая, вязкая. Она просачивается в кровь, если кровь ещё есть. Она цепляется за кости, если кости ещё твои. Она шепчет: «Не уходи. Не отпускай. Вернись. Возьми».

Я умерла и не умерла.

Тело перестало бороться. Я провалилась вниз, в темноту. И в этой темноте я увидела себя – не девкой, не ученицей, а чем-то другим. Водоросли вокруг меня шевельнулись, словно густые волосы. Рыбы шарахнулись, будто от хищника. Вода стала моей кожей. Мой крик – пузырями. Мои мысли – холодом. Я стала тем, что живёт между Явью и Навью.

Мавкой.

Я поднялась из глубины благодаря обиде. И первое, чего я захотела, было простое: тянуть. Тянуть на дно. Тянуть до тех пор, пока чужие глаза не станут такими же пустыми, как мои.

Я направилась к берегу, и тут вода расступилась. В озеро вошёл человек. Не так, как обычно люди заходят – шумно, рассыпая брызги. Он вошёл так, будто вода сама расступалась перед ним, признавая. Я узнала его по силе раньше, чем по облику: запах полыни, дыма и старого дерева. Горечь, которая лечит.

Ведагор.

Он стоял по колено в воде. Седые волосы прилипли к вискам, плащ тянулся мокрой тяжестью, а глаза были такие, в которые я в детстве боялась смотреть: в них было слишком много силы. И слишком мало жалости к дурному.

- Арина, - сказал он.

Имя ударило по мне, как камень по поверхности воды. Имя – нитка. Имя – узел. Моё имя потянуло меня вверх. Я рванулась. Я хотела к нему. Хотела почувствовать тепло его ладоней.

- Поздно, - шепнула я из воды. Не словами – холодом.

- Нет, - ответил Ведагор, и в этом «нет» было больше силы, чем в любом крике. – Не поздно. Поздно было бы, если бы ты вышла к людям такой. Ты не виновата в их грязи. Но ты ответишь за свою.

Он опустил ладонь в воду, и вода вокруг его пальцев стала светлее. Словно в неё поместили маленький огонёк от свечи. Он начал чертить по поверхности знаки – руны. Живые, правильные. Каждый знак ложился кругом, и круги расходились по воде, касаясь моего навьего нутра, словно горячее железо.

Боль. Настоящая боль, не телесная – глубинная. Меня словно вытаскивали из самой себя. Я взвыла, и озеро вздрогнуло. Водоросли поднялись, как руки утопленников. Но Ведагор держал крепко.

- Спи, - сказал он. – Спи, дитя. Ты спи, пока боль не перестанет быть клыками, рвущими душу.

- Я… - попыталась говорить. Я хотела сказать: «Я вернусь». Хотела сказать: «Я отомщу». Хотела сказать: «Не смей». Но он уже замыкал узел сна.

Венец лёг на дно, и я почувствовала, как по илу пошла дрожь, как камни под водой стали на свои места, как мир сказал: «Так надо». Печать была тяжёлая, будто кованое кольцо на шее. Она не душила – она удерживала.

Ведагор склонился ближе, и его голос стал совсем тихим:

- Прости меня. Я не уберёг.

И тогда, в последний миг перед тем, как тьма стала мягкой, я увидела на берегу лица. Они всё ещё стояли там, будто им мало было моей смерти, будто хотели убедиться, что я не всплыву.

Я запомнила. Запомнила, чтобы однажды перепутать.

Сон пришёл не сразу. Он подкрался, словно густой туман: сначала сгладил края, потом стёр имена, потом забрал боль, оставив только вкус железа на языке и одну-единственную мысль, горячую, будто тлеющий уголёк под слоем пепла:

«Что-то грядёт».

И когда оно придёт, вода проснётся вместе со мной.

Глава 1

Я сама не поняла, как пробудилась. Глаза мои всё ещё были закрыты, но вода, теперь ставшая частью сути, всколыхнулась.

Сначала я ощутила холод, который лежал на мне веками, словно тяжёлое одеяло, пропитанное илом. Потом пришли звуки. Первым стал звон треснувшего узла. Такой звук бывает, когда старое дерево, пережившее сотню зим, наконец сдаётся и ломается внутри, но какое-то время ещё стоит и выглядит почти нормально. А последними явились запахи: железо, чужая кожа, дым от костра.

Сон, в который Ведагор погрузил меня, был крепкий. Он держал мавку на дне несколько столетий. Он был правильным, но горьким, как полынь. Я уже не помнила его лица, зато силу помнила прекрасно. Она ощущалась довольно странно – будто отец приложил тёплую ладонь ко лбу умирающей, похолодевшей дочери и держит её крепко, чтобы навиь не забрали, или чтобы она сама не стала навьим отродьем.

Но всё стареет. Даже слово теряет силу. Меня потревожили. Не ведовским знаком, а дурной рукой. Не молитвой, а звонким смехом. Не просьбой, а дурным любопытством.

Сверху, через толщу воды, пришла рябь: частые удары по поверхности, будто кто-то плясал прямо на моём лице. Потом я ощутила брызги: жгучие и тёплые, словно чужая кровь. И наконец, раздался тяжёлый, мокрый звук: камень сдвинули. Узел, который был завязан на дне, дрогнул, потянулся, заскрипел.

«Не трогай», - хотел предупредить дурных людей лес. Я слышала его, как слышат сквозь сон далёкий раскат грома. Лес шептал сквозь воду, сквозь ил, сквозь годы: не трогай, не трогай, не трогай…

Поздно.

Камень сдвинули, и воздух устремился вниз, в мою тьму. Вода на миг стала легче, а потом мир щёлкнул, и венец, которым Ведагор держал меня, дал трещину.

Я совершила первый глубокий вдох. Нет, не так. Я не могла вдохнуть, потому что мои лёгкие тоже стали водой. Скорее, я втянула запахи и звуки мира в себя. Они были резкие, чужие, непривычные, как если бы после долгого молчания тебе в ухо закричали.