- Спасибо, - произнесла она неожиданно чисто.

И тут же сама испугалась своего слова. Слово «спасибо» не любят те, кто привык выживать. Оно делает тебя уязвимым. Акакий скривился так, будто проглотил лимон.

- Фу! - сказал он. – Началось. Сейчас ещё обниматься будете.

Я предупреждающе глянул на домового, чтобы тот попусту языком не молол. И, как назло, именно в этот момент Арина шагнула ближе. Я как раз наливал чай. Она наклонилась, её мокрые волосы коснулись моего запястья, и от этого холодного прикосновения у меня в голове на секунду всё смешалось: вода, ночь, круг, её глаза. Чайник свистнул, я вздрогнул, вода плеснула через край.

- Осторожно, - сказал я резко.

Она отшатнулась так, будто я ударил.

- Прости, - выдохнула мавка, и слово «прости» у неё вышло почти шёпотом.

Неловкость повисла между нами, словно прозрачный дым. Та, которую обычно не замечают, но которая въедается в одежду. Я поставил кружку на стол, вытер разлившееся полотенцем, стараясь не смотреть на Арину.

- Я не… — начал было оправдываться и замолчал. Объяснять «я не злюсь» бесполезно тому, кто жил в мире, где любое резкое слово – предвестник удара.

- Сядь, - сказал я мягче. – Просто сядь.

Она послушалась, пристально глядя на меня. Акакий тут же плюхнулся на табурет напротив, как строгий судья, и начал демонстративно нюхать воздух.

- Чего она у нас тут ходит, глазищами своими страшными сверкает? - проворчал он. – Пусть сидит тихо.

- Акакий, - предупредил я.

- Всё-всё! - тут же отмахнулся он. – Молчу! Я вообще молчу! - и через секунду добавил: - Но я слежу.

После чая я вывел Арину во двор. Ей нужно было привыкать к земле, к небу, к солнышку. К тому, что мир не заканчивается озером. На крыльце она остановилась, щурясь. Солнце ещё не поднялось высоко, но свет был для неё резкий. Её кожа казалась слишком белой на фоне зелени.

- Это… - она махнула рукой на сад. – Твоё?

- Моё, - кивнул.

Она медленно пошла по дорожке, касаясь пальцами забора, ствола яблони, листьев. Прикасалась так, как прикасаются к святыне: осторожно, бережно, с глубинным трепетом.

- Живое, - сказала она.

- Да, - улыбнулся.

И тут же услышал, как за спиной хлопнула дверь. Акакий стоял у порога сарая, довольный, словно объевшийся сметаны кот, хотя иногда оно так и было в прямом смысле слова, и держал в руках… мои перчатки. Те самые, которыми я работал с солью и железом, чтобы кожу не разъело.

- Акакий, зачем тебе это? - сказал я очень спокойно. Так спокойно, что это было хуже крика.

- Да я порядок навожу, вещи на солнышке просушиваю. А то последнее время здесь слишком сыро, - и с этими словами домовой водрузил перчатки на гвоздь. Аккурат над ведром с водой.

- Просушить, - усмехнулся я, наблюдая за этим врединой. – Тогда чего над водой повесил?

И в этот момент моя рабочая одежда плюхнулась в ведро.

Домовой сделал вид, что не слышит и вообще его более ничего не касается, тут же смылся. Арина смотрела на него с таким выражением, будто впервые в жизни видела существо, которое умудряется быть одновременно смешным и опасным. Я подошёл, снял перчатки, выжал. Вода с них упала на землю, и земля в том месте сразу потемнела.

- Ещё одна подобная выходка… - рыкнул я в пустоту.

Акакий материализовался возле крыльца посмотрел на Арину и фыркнул:

- Она сорвётся. Ты глянь на неё. У-у-у глазюки какие! – перевёл он тему.

Арина неожиданно подняла руку и осторожно, почти церемонно, коснулась пузырька на шее.

- Я… держусь, - сказала она тихо.

Это было почти обещание. Домовой замолчал на секунду, а потом, будто не желая уступать, буркнул:

- Держись тогда. Только чтоб без луж.

Мы прошли дальше в сад. Я показал ей колодец, закрытый крышкой, запечатанный особой руной, чтобы нечисть его не облюбовала. Показал грядки, старую лавку под яблоней.

- Здесь я обычно провожу время, если на душе тяжко.

Она села и обняла себя за плечи. Мавка всё время была настолько напряжена, что, казалось, постоянно ждёт удара исподтишка. Ещё и Акакий поспособствовал, засранец маленький.

Я вернулся в дом за одеждой. Не вечно же ходить Арине в моей рубахе. Достал из шкафа старую коробку, в которой лежали вещи, оставшиеся после тех, кому я помогал. Не трофеи, естественно. Одежда, которую люди бросают, когда спасаются. Там была простая женская кофта, тёплые штаны, носки. Ничего красивого. Но чистое и тёплое. А мавка, кажется, мёрзла. Хотя это странно, ведь на дне озера должно быть гораздо холоднее. Обычно я отдавал найденные вещи в приюты или центры помощи бездомным, а сейчас самому пригодилось.

Вынес и поставил коробку рядом с Ариной.

- Переоденься. Здесь женские вещи. Надо было ещё вчера достать, но как-то не до того было. Голова кругом шла.

Она взяла кофту и долго вертела в руках, трогая ткань, швы, пуговицы.

- Мягкое, - тихо сказала Арина.

И в этот момент из дома донёсся грохот. Мы оба замерли, а потом я сорвался с места и побежал внутрь. На кухне на полу лежала… кофемашина. Провод выдернут, вода разлита. На столе, как ни в чём не бывало, сидел Акакий и делал вид, что его это не касается.

- Что ты сотворил? - спросил я, свирепея.

Домовой невинно моргнул.

- А оно само! - заявил он. – Стояло-стояло и упало! У нас тут, понимаешь, сырость! Видимо столы прогнивать начали! - он ткнул пальцем в сторону двери. – Притащил воду в дом, вот и падает всё!

Я медленно выдохнул, поднял кофемашину, поставил обратно, вытер воду. А потом посмотрел на домового.

- Ещё одна пакость, и ты неделю будешь спать в сарае, - предупредил его.

Акакий вытянулся, как струна.

- Это что ещё за угрозы?! Я домовой! Я… я…

- А я хозяин, - сказал я ровно. – А ты – помощник или помеха. Усёк?

Он надулся, буркнул что-то неразборчивое и исчез. И думалось мне, что Акакий не притихнет. Сейчас отсидится, поймёт, что я немного остыл и учинит очередную каверзу. Я вернулся в сад и застал Арину с коробкой в руках, которую она держала, словно щит.

- Он… злой, - прошептала мавка.

- Он вредный, - поправил я. – И он боится.

- Боится? — она искренне удивилась. – Домовой? Он же навий сын.

- Акакий думает, что ты можешь навредить дому.Не ему конкретно.

Арина опустила взгляд.

- Я… не хочу, - прошептала она.

- Я знаю. Докажи ему, что ты не являешься угрозой.

Она подняла на меня глаза, и в этих глазах, на секунду проскользнуло почти человеческое отчаяние: как доказать, если ты не умеешь быть человеком?

- Начнём с малого, - сказал я. – Переоденься. Потом будем учиться жить как обычные люди. Идёт?

- Идёт, - прошептала она, глядя на меня как-то странно.

Арина

Жить.

Слово было круглое, тёплое, тяжёлое. Я никак не могла примерить его на себя. Оно ощущалось чужой, неудобной одеждой. Я много веков не жила. Я существовала. Я была водой с жаждой забрать живое. А тут вдруг дом, двор, сад. Птицы, которые не кликают беду, а просто поют.

Я держала в руках мягкую, тёплую ткань, пытаясь зафиксировать внутри странное ощущение. Она пахла человеком, а ещё мылом, сухим деревом и чуть-чуть дымом. Я прижала кофту к лицу и вдохнула. Запах не вызывал отторжения, он согревал. И от этого мне стало страшно.

Я ушла за куст смородины, как Руслан сказал. Там земля была влажная, листья пахли терпко, и в этом запахе я узнавала травы из прошлого. Мой пальцы дрожали, когда я снимала его рубаху. Я не хотела оставаться голой даже на секунду. Воздух кусал кожу, но память кусала сильнее.

Натянув кофту, штаны и носки, неловко потопталась на месте. Было жутко непривычно. Одежда впивалась в кожу, создавая дискомфорт. Сейчас женщины ходили в брюках, и это было нормой. Ткань была странная, гладкая и она шуршала, когда я двигалась.

Выйдя из-за куста, увидела, как Руслан стоит у яблони и смотрит на дом, будто слушает, что внутри происходит. Дом был тёплый и живой. Я чувствовала это кожей. И в этом доме жило существо, которое я не знавала ранее. Нет, слышала. Ведагор рассказывал, но у сильного ведуна данной нечисти не водилось. Уж, не знаю почему. А здесь жил домовой Акакий. Вредный, маленький, злой.