— В этот день родили меня на свет, в этот день с иголочки я одет... — невпопад подпевал он и кивал имениннику на опустевшую кружку. Подливай мол, тебе же сегодня тридцатник стукнуло.

— Это чего, получается, мы двадцать три года друг дружку знаем? — удивился Петров. — С первого класса вместе. Кто-то и родню собственную столько не знает. Охренеть, как время-то летит.

— Ага, а чего это тебя вдруг на ностальгию потянуло? — поинтересовался Сидоров. — Один класс, один технарь, армия, зато институты разные, а там глядишь, ещё немного потрепыхаемся до самого лета и окольцуют нас наши бабы. Это же надо додуматься в одно лето жениться решили, заебись чё.

— Походу, это они нам в последний раз вольную дали. Все как одна отмазались и не пришли. Моя так вообще: еды приготовила и "ой, у меня бабушка болеет! Таблетки! Таблетки!" И побежала роняя тапки, — проворчал Иванов.

— А ты не расстраивайся. Пей пиво, — посоветовал ему Сидоров. — Всё равно на улице дождь и поэтому праздничному случаю шашлыки отменяются.

— Спасибо. Мне ещё за вами убираться за всеми. Я пропущу, — отказался Иванов.

Петров перелистнул ещё несколько страниц и торжествующе ткнул альбомный лист указательным пальцем.

— Я так и думал, что найду её здесь.

Иванов подошёл к нему, глянул через плечо и снисходительно фыркнул.

— Фотография с ролёвки, когда мы толкиенистами были. А чё, соскучился? Давно доспехи не таскал?

— Да ты не понял. Вот это кто слева на общей фотографии? Не припоминаешь?

Сидоров вытащил фотографию и показал Иванову, а потом и Сидорову. Иванов вспоминал и хмурился, а Сидоров помнил кто это такой, но забыл как его звать.

— Да Санчес это. Санчес. Мы же два года тусили вместе, как вы могли забыть? — ухмыляясь сообщил им Петров.

Иванов и Сидоров непонимающе переглянулись.

— И что?

— А вам он никогда не казался странным?

— Охеренный ты вопрос задал, брат, — почесав за ухом признался Сидоров. — Странный, это мягко сказано. Наверное поэтому мы с ним дружить перестали.

Иванов тут же припомнил, что, так называемый Санчес, был по жизни редкостный говнарь и чмоня. Что он отличался нечистоплотностью буквально во всём, а вот та девочка с которой он пытался строить отношения, ну та, то ли Машка, то ли Лана, сбежала от него через два месяца, разболтав впоследствии по пьяной лавочке, что Санчес радовался когда у неё наступал менстряк, мол тогда можно пыжиться без резинки. А учитывая, что он мылся только по большим праздникам и постоянно чесал пах, то как вообще можно обсуждать какую-то дружбу, с ним же здороваться было страшно.

Сидоров тут же вспомнил и о других странностях. Например о том что Санчес зимой ходил без шапки, за что его не без оснований обзывали отморозком или как он накрутил себе дреды, ехал в автобусе, а у него из шевелюры здоровенный червяк взял и выпал, прямо какой-то тётке на подол. Тётка посмотрела, червяк зашевелился и она как давай блевать, а следом за ней весь автобус. Рвотный рефлекс, он же заразителен. Вот может поэтому и перестали дружить, он же редкостная скотобаза.

— Точно, — кивая подтвердил Петров. — Теперь я и сам вспомнил этот случай. А вообще таких случаев было много. Он ведь ел всё что не приколочено, отходы, просрочку, за бомжами помнится, пиво допивал, но тогда мы его уважали, он казался нам настоящим панком.

— Да какой он панк! — возмутился Иванов. — Нам тогда по восемнадцать было, ни хера не было в голове, а он такой ходил между нами, весь упакованный. Берцы, штаны-парашюты цвета хаки, косуха с клёпками, весь в феньках, а сам говно. Он с нами на игры ездил, только чтобы на халяву пожрать, побренчать на гитаре и какую-нибудь страшилу опылить. Я помню у него получалось. И теперь я взрослый и знаете что я думаю? Я думаю, что по распространению всяких половых болезней, он в нашей области чемпион. Помню, он по утрам специально дымом от костра окуривался, чтобы перебить свои мерзотные миазмы.

— Не парься ты, Миша, он скорее всего сдох уже, — Сидоров успокаивающе махнул рукой. — Давайте лучше за него накатим, не чокаясь.

— Точно, — нервно засмеялся юбиляр. — Сдох под забором в луже помоев, напоследок высрав здоровенного глиста трёхлетку. Или как там у Гоблина было?

— А если не сдох? — загадочно спросил Петров наблюдая как товарищи пьют пиво и обсуждают чужую позорную смерть.

— Да конечно, — не поверил Иванов. — Ему тогда уже было под тридцатку, а сейчас сколько? Он просто субтильный был и низкорослый, вот мы и принимали его за своего. Получается: двенадцать лет прошло с тех пор как мы перестали общаться. Вот и прибавляй. После сорока, он считай покойник, с его то образом жизни.

— Он ещё курил всё от укропа до лебеды. Таблетки ел всякие, краски нюхал, — добавил от себя Сидоров.

— А я его вчера видел. И он выглядит точь в точь, как на этой фотографии, — сообщил Петров.

— Ой, ну и плевать. Санчес всё равно скотобаза, — ответили ему друзья и в ближайшие десять лет они больше Санчеса не обсуждали.

*****

Говорят, что сорок лет мужчине справлять неприлично. Мол ни то ни сё. По крайней мере жена Лёхи Иванова на этом настаивала. Много, много чего мужу насчёт торжества было сказано за две недели до праздника и про болезни её головы, и про больную спину и про то, что ремонт не доделан, гости придут а ты красней. Это Иванову хорошо, сиди себе на диване, да поздравления принимай от своих собутыльников, а на ней уборка, готовка, нервы и у дочки ещё кашель разыгрался, гости напьются-нашумят, а за полночь у неё температура поднимется - кто будет с ней сидеть, ставить градусники? Иванов? Как же, палец о палец ведь не ударит, а нажрётся и уснёт. Всё же на ней.

Однако же пришли Петровы, пришли Сидоровы, пришли родители, близкие родственники пришли и она как и положено забегалась и в процессе забылась, а уж за столом и вовсе расцвела и вместе со всеми пела хором русские народные песни. Обычное и привычное домашнее праздничное застолье, а уж песни "Крошка моя", "Если хочешь остаться", "А у реки, а у реки, а у реки" и конечно же "Чёрный бумер" в таких случаях поют за каждым столом. В один из перерывов Петров уговорил Иванова покурить соблазнив коробкой дорогих кубинских сигар, а когда они оказались на балконе, неожиданно попросил у именинника фотографию Санчеса. Копию мол, захотел сделать.

— С чего вдруг? Нет, мне не жалко, да и друг он если честно был паршивый, но просто не понимаю, — пожимал плечами захмелевший Иванов.

— Скажем так: хочу сравнить старую фотографию с новой. Я, представь себе, встретил его недавно, а он всё такой же. Только это невозможно. Ему должно быть уже пятьдесят лет, — признался Сидоров не забывая покачиваться от выпитого.

— Почему бы и нет. Может у него какое генетическое отклонение, вот и выглядит моложаво, бывает такое, — предположил Иванов и рассказал про одного своего бывшего коллегу, которому было пятьдесят четыре, но выглядел он на тридцатник. У него сын был уже взрослый, а коллега бросил семью и женился на молоденькой, а теперь у него маленький ребёнок. Все вокруг в его возрасте уже дедушки, а он снова папа.

— Ты не понимаешь, — вздохнул Петров. — Принеси фотографию, я покажу тебе свою и мы вместе сравним.

Тут появился Сидоров и заявил, что их ждут гости. Они прервали свой разговор на пару стопок, а когда женщины решили потанцевать, они втроём снова ускользнули на балкон. Теперь они курили втроём, Иванов принёс как и обещал фотографию Санчеса, Петров показал свою и тут Сидоров начал хмуриться, утверждая, что у него дежавю, потому что так действительно не бывает.

— А может он просто еблан, — горячо заговорил Иванов, которому не понравилось такое внимание к постороннему человеку да ещё и в такой знаменательный для себя день. — Ну любит человек носить одну и ту же одежду годами, так что же теперь, он уникум? Да, хорошо сохранился. Да, ремень тот же самый и это выражение лица, один в один, как у Крамарова, когда тот разных дурачков изображал, но это может быть просто двойник или сын Санчеса, почему вы так на меня глядите? Я и выпил-то всего ничего.