Да. Всё именно так и было. Вернулся я как-то домой с покупками, а он в зале по потолку ползает. Еле его снял. Больше испугался за него, чем за саму ситуацию в целом. Ситуация-то была аномальная. Стал его отмывать от побелки, а у него по всему телу присоски розовые. Как у осьминога.

Я в ужасе, а он улыбается. Я его мочалкой тру, а он смеётся. Удивительный такой Сашенька. Я ему тогда ещё в сердцах прозвище дал — Гусеничка. Домой приходишь и по липкому следу на линолеуме или на обоях определяешь, где он прополз. Забавно было.

После такого я о том, чтобы его сдать в детдом, и подумать боялся. Его же врачам отдадут, эскулапам, а те его на органы распатронят. Опять же можно вспомнить судьбу Алёшеньки.

Сашенька лихо ползал по стенам и потолку. Хрустальная люстра с висюльками стала его любимой игрушкой. Он был готов часами сидеть на потолке возле неё и эти висюльки облизывать. А ночью он перебирался к моей кровати и засыпал над моей головой. Я понемногу привык к его странностям и по утрам по его слюням и слизи, стекающей мне на лицо, определял, что он проголодался и его пора покормить.

Кормить. Сашенька был хоть и маленький, а ел как взрослый здоровый мужик. Куда только что девалось? За три месяца он набрал почти десять килограмм чистого веса. Его прожорливость очень сильно ударила по моему и без того скудному бюджету. Я отчаянно пытался найти выход. Устроиться на работу? Куда? С кем оставить ребёнка? Занять у соседки? А что дальше? Долги отдавать надо. Продать?

Я собрал кое-какое барахло и отнёс в ломбард, где надо мной только посмеялись. Впрочем, один из продавцов сжалился и предложил две тысячи за часы. Мне было жаль расставаться с ними, но я так привязался к Сашеньке…

Часы эти были наградные, командирские. Сделаны на заказ. Таких у нас в стране, почитай, и не было. Я подавил внутреннюю гордость и сторговался за пять, потому как часы не простые, а с документами. На рубиновых камнях.

Сашенька, умница, сразу углядел, что я вернулся домой без часов. Стал показывать пальцем, агукать. «Всё. Нету игрушки, — отвечал ему я. — Я знаю, что они тебе нравились. Зато ты в ближайшие дни будешь сыт. Это, сынок, куда важнее игрушек».

Сашенька подполз ко мне, ощупал запястье и прижался лысой головой к моей руке.

Потом я взял полиэтиленовую плёнку, которую использовал вместо пелёнок, и, подстелив её себе на колени, посадил Сашеньку. Так мы и сидели весь вечер. Слушали, как орут за окном мартовские алкаши, и пытались смотреть телевизор.

Сынок. Я настолько привязался к своей розовой Гусеничке, что куда там этим часам, плевать мне на них. Какая разница, за что именно меня тогда наградили. Жизнь взял — жизнь дал. Кого я тогда убил? Вражеского генерала? Стоит ли человеческая жизнь наградных часов? Родина сказала, что стоит. Лучше бы мне за него пенсию прибавили. А то ведь когда служил, так нужен был, а как получил пенсию, так сразу всё — отработанный материал. В гости не придут, на праздники не позовут, догнивай, как знаешь.

Сашенька, казалось, понял мою грусть. Он рос очень сообразительным, и постепенно я привык к тем чудесам, что вытворял этот странный найдёныш. Во-первых, он начал ходить в четыре месяца. Для ребёнка это необычайно рано. Во-вторых, Сашенька был силён. Порой я не мог вырвать у него из рук понравившуюся игрушку. Ну как игрушку... Стул, например. Он сломал два крепких стула, пытаясь разобраться, как они устроены. Разломал на части мою электробритву. Не уронил, а именно разломал. Ему было крайне интересно, что же там жужжит. Он гремел сковородками, вытаскивая их из духовки, почти каждый день. Разобрал все выключатели и розетки. И хоть я кричал на него, он взял и назло мне добрался до электрических проводов. В первый раз он погасил всю нашу многоэтажку, всего лишь облизав оголённые провода. Я предупреждал его, угрожал наказанием, и он вроде бы послушал, но, когда я отсутствовал, он снова добрался до электричества. Я возвращался домой и услышал, как в лифте кто-то орёт громким басом и угрожает обосрать кабинку, если ему немедленно не откроют. Сразу слышно — неместный. Потому как лифтёры у нас суровые. Не заплатишь — хрен выпустят.

Я сочувственно посмеялся и зашёл в квартиру, а там Сашенька розетку доламывает. Сначала я думал, что он снова замкнул на себя проводку, и теперь света не жди три дня, пока ещё электрики починят, но ближе к вечеру понял, что обесточен целый район. Весь Островский оказался без электричества. А Сашеньке — хоть бы хны. Даже не взвизгнул. Слышал я про такое, конечно, но чтобы вот собственными глазами... Настоящий уникум.

Но это были далеко не все его шалости. Когда ему исполнилось полгода, Сашенька научился ловить голубей, заманивая их на лоджию. До этого я был уверен, что зубов у него нет. Оказалось, немножко ошибся. Я каждый день проверял, не режутся ли у него зубки и не присутствует ли белый налёт на его синем, как у чау-чау, языке.

Изучив останки съеденного голубя, я понял, что у Сашеньки вырос не один зубик, а по меньшей мере пара десятков. Так схарчить голубя вместе с костями и крыльями мог только необычайно зубастый товарищ. Я велел ему показать ему зубы, и он нехотя меня послушался. Они у него были выдвижные и треугольные, как у акулёнка. Да ещё росли в два ряда. Конечно, такой зернодробилкой не только птицу размолоть можно, но и косточки покрупнее. Впрочем, я отнёсся к его новой мутации с облегчением. Теперь я мог смело переводить его на твёрдую пищу.

Острее всего вставала проблема прогулок на свежем воздухе. В Островском всего несколько детских площадок, остальные давно разобрали на металлолом или застолбили автомобилисты. Пока была зима, мне было проще: укутал его потеплее, в коляске спрятал — и гуляй себе на здоровьичко. Никому не интересно, кто у тебя там в коляске мяукает. Но за зимой всегда приходит весна, и Сашенька встал на ножки. Я пребывал в растерянности. Как мне его социализировать? Как сделать так, чтобы он не выделялся среди других малолетних?

Мне пришлось на время исключить прогулки из расписания, и от этого Сашенька сильно расстраивался. Он частенько торчал у окон, завидовал голубям и утешался ими. Вру. Он не только голубями закусывал, вороны и чайки тоже попадались в его ловушки, но всё равно он скучал и хотел на волю. Туда где бесились маленькие детишки под неусыпным надзором взрослых.

Я продержал его взаперти почти месяц. Я объяснял ему, как мог, что я ищу способ. Вот если бы он выглядел так же, как карапузы в песочнице, то проблем бы не было. А так... На улице слишком опасно.

Сашенька слушал меня очень внимательно. И вот однажды утром меня разбудил нормальный ребёнок. Ну я-то его, конечно, сразу узнал. Сашенька здорово изменился внешне и всего только за одну ночь, но это был он. Нет, у него по-прежнему была лысая, как бильярдный шар, головёнка, но на ней выросли уши и нос. Носа раньше совсем не имелось, одни носовые отверстия.

Он сбросил старую кожу, словно чулок. Я нашёл ошмётки на кухне возле мусорного ведра. Сашенька очень сообразительный. Теперь он не выделял слизь и ходил на горшок, как и положено маленькому ребёнку. Правда, слово «маленький» к нему применять стало сложно. Сашеньке не было и года, а он умел ходить, бегать и даже прыгать. Он не говорил, но издавал различные звуки. С их помощью он мог принести нужный предмет и выразить своё личное мнение. Я постоянно с ним занимался и давно обратил внимание, что сказки ему нравятся меньше, чем передачи о мире дикой природы. Сашенька с удовольствием перенимал методы охоты диких хищников.

Тут не только в голубях дело. К Сашеньке не приставала никакая зараза. Человеческими болезнями он не болел, глистов у него тоже не было. Весил он уже двенадцать килограмм, и я на радостях впервые вывез его на природу. Половить рыбу.

Ловить с удочки ему не понравилось. Он ещё дома от скуки погрыз все удилища и проглотил пару крючков вместе с блёснами, отчего мне пришлось покупать новые. Сашенька ходил вокруг меня по бережку, зевал, агукал, а когда понял, что рыбалка — дело небыстрое, отбежал от меня в сторону и принялся ловить своим способом.