Мой мир растворяется в холоде, жужжание в ушах притупляется, а нос горит. А потом эти руки снова на мне, поднимают меня, встряхивают. Мое имя звенит у меня в ушах, его выкрикивают в панике.

Черт. Черт…

Я сгибаюсь пополам, обхватывая себя руками. Я не могу смотреть на него. — Надень… надень свою рубашку. Пожалуйста.

Я остаюсь в таком положении, пытаясь отдышаться, когда он отстраняется от меня. Секунды, бесчисленные секунды, пока я сосредотачиваюсь на дыхании, пока он не возвращается ко мне.

— Кэт, — выдыхает он страдальческим тоном. Его руки подняты, он тянется ко мне, но не подходит ближе. — Расскажи мне, что это было.

Мое прерывистое дыхание переходит в судороги. — Нет.

— Скажи мне, — повторяет он хриплым от паники голосом. — Скажи мне, чтобы я мог быть уверен, что это никогда не повторится.

Я напугала его. Я напугала саму себя.

У меня болит горло, когда я наконец заговариваю. — Когда я была там. Он продолжал вводить мне кет. Снова и снова. И я не могла вспомнить, что произошло, не совсем точно, я перестала понимать, что было реальным, а что нет.

Его кулаки сжимаются, но он ждет, не сводя с меня глаз.

— Мне снились эти сны, — говорю я прерывисто. — Все время. Где я видела вас, всех вас, и мы жили нормальной жизнью, и это было прекрасно. А потом все крутилось и менялось, и я не могла понять, бодрствую я или сплю.

Его лицо искажается, по нему пробегает агония. — Tentazione.

Но я поднимаю руку. Если я остановлюсь, не думаю, что смогу начать снова.

— Но я продолжала видеть одно и то же, снова и снова. Этот черный балдахин над моей головой и... и голую спину.

Медленно он смотрит вниз. А затем вверх, на небо.

Я обхватываю себя руками, мои ногти впиваются в руки. — Это, это было по-настоящему. Это был он, спящий, и я была просто… лежала там, и я знала, что случилось. Может быть, я думала, что он один из вас, или, может быть, я была слишком не в себе, чтобы понять, но я не помню, чтобы боролась с ним. Он взял то, что хотел, и я не смогла его остановить. Я не останавливала его.

Подступает тошнота, я зажимаю рот рукой, пока она не проходит. Я сглатываю несколько раз и делаю вдох.

— Я не помню подробностей. И, может быть, это и хорошо. А может, и нет. И я все еще... я все еще хочу тебя. Всех вас. Я была с Люком раньше, и он не снимал рубашку, и это было прекрасно. Я в порядке. Просто... для меня это неудачное сочетание.

Я хватаюсь за локти и замолкаю.

Вода плещется, когда он подходит ближе. — Можно мне...?

Я киваю. Смотрю на промокший хлопок его белой рубашки, когда он встает передо мной. Он берет мои пальцы и прижимает к своей груди. — Ты чувствуешь это?

Его сердце учащенно бьется под моими прикосновениями, и я снова киваю.

Он осторожно наклоняется вперед, пока наши лбы не соприкасаются. И когда он заговаривает, в его голосе появляется резкость, которой я раньше не слышала. — Это сердцебиение мужчины, который любит тебя всем, что у него есть, Катарина Корво. Я хочу убить его за то, что он сделал с тобой. Разорвать его на части голыми гребаными руками, но ты это уже сделала. Не смей стоять здесь и говорить мне, что ты не боролась, когда он мертв, а ты стоишь здесь передо мной.

От его слов в моих легких становится немного легче.

— Он кое-что у меня отнял, — признаю я. — Я уже не тот человек, какой была три месяца назад.

— Никто из нас не тот, кем мы были. — Его сердцебиение отдается в моей ладони, словно подтверждая правдивость его слов. — Но твое сердце не изменилось, Кэт.

— Может быть, оно стало немного более хрупким.

— Тогда я буду присматривать за ним более тщательно. — Его губы прижимаются к моему лбу. — Чего ты хочешь, Кэт?

Я думаю об этом. И он дает мне это пространство, терпеливо ожидая, как будто у нас есть все время в мире, мы оба стоим в воде у кромки моря.

И, в конце концов, ответ оказывается удивительно простым. — Я хочу быть счастливой.

— Тогда сосредоточься на этом. — Он полуулыбается, в его глазах все еще читаются грусть и гнев. — Делай больше того, что делает тебя счастливой. Не все должно быть битвой.

Мы медленно идем обратно к дому. Данте вытаскивает монитор из кармана, проверяет его. — Она спит?

Он кивает. И моя рука крепче сжимает его. — Ты останешься со мной на ночь?

Данте сглатывает. — Ты никогда не спрашивала меня об этом раньше, ты знаешь. Не вслух.

Может быть, мне тоже нужно быть немного осторожнее с его сердцем.

Поэтому я веду его в свою спальню. Мои мокрые ноги увязают в ковре, когда я снимаю купальный костюм. Он колеблется. — Дай мне минутку.

Он уходит на несколько минут, необходимых, чтобы почистить зубы, и проскальзывает внутрь. Мой взгляд скользит по свежей, сухой рубашке, мое сердце сжимается.

— Скажи мне, — хрипло произносит он. — Если ты почувствуешь... если что-то будет не так.

Я хочу, чтобы его кожа касалась моей. Хочу чувствовать его повсюду вокруг себя. Он сопротивляется, когда я расстегиваю рубашку спереди, но я только прижимаюсь губами к его обнаженной груди. — Только спина.

Данте опускается вслед за мной на кровать, наши тела сливаются в идеальном единении. Он переплетает свои пальцы с моими, его губы скользят по моему рту, моей шее. По моей груди, его язык скользит по моим соскам, уплотняя их и посасывая, пока моя спина не выгибается.

Он останавливается, чтобы поцеловать клеймо на моей коже, прежде чем продолжить движение вниз. И мой желудок сжимается, когда он рассматривает отметины там, в слабом золотистом свете лампы рядом с кроватью. Его губы благоговейно путешествуют по мне, как будто он изучает меня заново. Его пальцы опускаются, ощущая влажность у меня между ног, когда он поглаживает, подушечкой пальца трется о мой клитор.

И когда с меня хватит, когда я больше не могу ждать, я притягиваю его к себе, его рот прижимается к моему, когда он толкается в меня с мучительной нежностью.

Мы не разговариваем, единственным звуком является наше дыхание, когда он двигается внутри меня, наши глаза встречаются. Как будто никто из нас не хочет испортить этот момент.

Мои пальцы касаются его щеки. Откидываю назад его отросшие волосы. — Ti amo.

— Ti amo. — Он обхватывает меня руками, когда мы кончаем, мое тело изгибается под ним, а его лицо зарывается в мою шею. — На веки, tentazione.

Костяшки моих пальцев бьют по сумке, свисающей с потолка, снова и снова.

— Хочешь переломать пару костей?

Я не останавливаюсь на его тихий вопрос. Вместо этого я бью сильнее. — Если бы я хотел знать твое мнение, я бы, черт возьми, спросил его.

Я не говорю ему, что эта небрежная позиция была намеренной. Что я буду рад боли в сломанных костях, приму ее с улыбкой и гребаной благодарностью за это чертово гудение в моей голове, которое кричит мне бороться. Бить и крушить, пока кровь не потечет у меня под руками.

Удар кулаком по этому мешку, по крайней мере, снимает напряжение.

Я останавливаю сумку, делая паузу достаточно надолго, чтобы взять воду рядом с собой и сделать глоток. Чувствуя на себе взгляды, я поворачиваюсь. — Проблема?

Я спустился в спортзал, чтобы немного побыть в тишине. Еще даже нет шести утра.

Стефано блядь Азанте и глазом не моргнул на мой тон. — Я знаю, каково это, ты знаешь.

Я усмехаюсь над ним, снимая бинты со своих рук и разминая их. — У меня нет желания подвергаться психоанализу.

Может, Кэт и выбрала этого ублюдка, но это не делает нас друзьями.

Но он не двигается. — Я знаю, каково это, когда тебя превращают в того, кем ты никогда не хотел быть, Росси. Если захочешь подраться, я выйду с тобой на ковер.

Я прищуриваюсь, оценивая его. — Ты можешь потом и не выйти на своих двух.

Я не преувеличиваю. И этот ублюдок демонстративно оглядывает меня с ног до головы, прежде чем приподнять бровь. — Я не волнуюсь.