Я указываю на открытое пространство в центре спортзала. — Правила?

Он пожимает плечами. — Не особенно их люблю. Но я тебя не убью. Кэт была бы недовольна.

Что-то, что могло быть похоже на веселье, вырывается у меня из горла. — Не стесняйся, попробуй. Я не планирую сдерживаться.

Он снимает рубашку, поводит плечами, прежде чем присоединиться ко мне. Я смотрю на рисунок, нанесенный чернилами на его шее. Должно быть, это был кто-то опытный.

Я разминаю распухшие костяшки пальцев.

Он замечает мой пристальный взгляд. — Хочешь потрогать? Сначала своди меня на ужин.

— Пошел ты. Неудивительно, что раньше ты никогда не разговаривал.

Стефано пружинит на ногах, его глаза изучают мою стойку, положение рук. По крайней мере, он, кажется, знает, что делает.

Что-то что он доказывает, когда я двигаюсь, внезапно и стремительно. Моя правая рука замахивается для жестокого удара, который можно было бы назвать чистым нокаутом, но он легко отводит ее в сторону с удивительной ловкостью.

Теперь мы с большей осторожностью кружим друг вокруг друга.

— Давай, — он щелкает пальцами в мою сторону. — Дерзай. Ты знаешь, что хочешь этого, Росси. Лучше сделать это здесь.

Я жду, когда он подпрыгнет, поднимет ногу, чтобы потерять равновесие, прежде чем ударить снова. Мы ходим взад-вперед, и ни один из нас не в состоянии нанести настоящий удар другому.

В отчаянии я бросаюсь к нему с левой стороны, но он отталкивает меня.

— Скажи мне, Азанте. Она кричала, когда ты заклеймил ее?

Он спотыкается, и мой следующий удар попадает прямо ему под ребра. — Лучше я, чем кто-либо другой. Я слишком много видел погибших от этого гребаного клейма, чтобы позволить кому-то другому поставить его на нее.

— Пошел ты, — шиплю я на него, опуская руки. — Значит, я должен быть, что? Благодарен? Ты оставил на ней шрам. Ей придется смотреть на это клеймо каждый день до конца своей чертовой жизни, Азанте. Что еще ты с ней сделал такого, что не так очевидно?

Его внезапный удар попадает мне в щеку, и я отшатываюсь. Он приближается ко мне, защищаясь, подняв руки.

— Я сделал все, что мог, — резко говорит он. — У него была моя мать, Росси, ты ее видел. Мои руки были связаны, черт возьми, и я все еще рисковал ее жизнью, чтобы вытащить Кэт оттуда.

— Он накачивал ее наркотиками. — Я бью его в ответ по лицу. — Хрен знает, что еще. Только не говори мне, что ты сделал все, что мог. Что ты сделал, поцеловал ее в лоб в знак извинения, когда он вводил ей дозу?

— Я был заперт! — Он рычит на меня, его голос разносится по комнате. — Он запер меня в гребаной камере на сорок шесть дней, чтобы держать подальше от нее. Ты думаешь, я не чувствую вины за то, что у нее был шанс уйти и она вернулась? Ты думаешь, я не пытался сломать эти прутья, чтобы добраться до нее?

Мы оба останавливаемся. Он не отводит взгляда. Над его бровью открылся порез, из него сочится кровь, и он нетерпеливо вытирает ее.

— Я провел сорок шесть дней, слушая, — тяжело говорит он. — Слушая, как солдаты говорят о ней. О том, что он с ней делал. А иногда он приходил и рассказывал мне сам. Ему было забавно делать это, мучить меня, зная, что я ничего не могу сделать, кроме как сидеть на своей гребаной заднице, когда он возвращался туда, чтобы сделать это снова. Я помню каждую гребаную секунду того времени, и это убивает меня. Она не может этого помнить, но я, блядь, не могу этого забыть. Тебе не нужно наказывать меня, Росси. У меня уже есть гребаное пожизненное наказание, потому что я никогда этого не забуду.

Красный туман застилает мне зрение при взгляде на его лицо.

— Что он сделал? — Хриплые слова вырываются из моей груди.

Он качает головой с решительным выражением лица. — Это не мое дело. Если я кому-нибудь расскажу, это будет Кэт. Если и когда она спросит, но ей не нужны эти гребаные детали в ее голове. Так что я, блядь, постараюсь изо всех сил забыть о них и быть тем мужчиной, которым она заставляет меня хотеть быть, а не гребаным созданием Сальваторе. Тебе следует сделать то же самое.

Он встает с мата, прежде чем снова поворачивается ко мне. — Я не виноват перед тобой, Росси. У тебя и так достаточно своих забот.

Он уходит, оставляя меня там. Я хватаюсь за затылок, пытаясь прогнать красный туман, но он становится только темнее.

Я приехал сюда, чтобы попытаться избавиться от этого гребаного кайфа, унять эту тягу к насилию, прежде чем увижу ее позже. Но все, что от этого произошло, — это пробудило что-то дикое в моей голове.

Я направляюсь в маленькую ванную, которая примыкает к подземному тренажерному залу, включаю свет.

При таком освещении синяки выглядят еще хуже. С таким же успехом я могу быть лоскутным одеялом.

Я смотрю в зеркало.

Мгновение — оно здесь. Целое.

А в следующее мгновение все вокруг меня разлетается вдребезги, стекло заливает стальную раковину, пока я не вижу двадцать искаженных версий своего отражения в оставшихся осколках.

Я бью по нему снова. Еще раз. И я кричу, реву от этой агонии в моей голове, в моем гребаном сердце, когда смотрю на эти осколки.

Я подвел ее. Я так сильно подвел ее, и я все еще, черт возьми, подвожу ее.

Чьи-то руки хватают меня за предплечье, и я поворачиваюсь, замахиваясь кулаком.

Он врезается в крепкую хватку, даже когда ужас сковывает мои мышцы, заставляя их замереть, ярость иссякает, и страх занимает ее место в течение секунды. — Merda, Кэт...

Ее рука по-прежнему сжимает мой кулак, пока мы смотрим друг на друга. Должно быть, было больно: ее гребаное запястье, напряжение от удара…

Она смотрит вниз на осколки, все еще держась за меня. — Я сделала то же самое. Разбила кулаки о зеркало в ванной комнате в поместье Азанте.

У нее темные глаза. — Я взяла самый длинный и острый осколок и подумала, как быстро истеку кровью, если проведу им по запястью. Или, если бы я была достаточно быстра, смогла бы я перерезать себе сонную артерию?

Мое дыхание становится глубже, с каждым всплеском ощущая агонию.

— Я должна была решить, стоит ли за это бороться. Смерть — это просто. Жить — вот что сложнее.

Она разбивает мое гребаное сердце. Сердце, которое, как я думал, уже разбито, как будто она засовывает в него эти осколки.

— А потом, — шепчет она, — я подумала о том, что я оставлю позади. Что произойдет, когда ты узнаешь? Данте, Люк, Джио — чтобы они сделали? И я знала, что это было не то, о чем я когда-нибудь хотела бы думать снова. Как бы выглядели ваши лица.

Она толкает меня, и я ударяюсь спиной о стену. Острие кинжала упирается мне в шею. — Никогда не смотри так на мое гребаное лицо, Доменико Росси. Ты меня слышишь? Это гребаный приказ.

— Что ты сделала? — Я с усилием выдавливаю слова. Высвобождая свой кулак, скользя рукой и обхватывая ее запястье. — С осколком зеркала?

Она стоит там, задрав подбородок. — Я решила приберечь свой гнев для тех, кто его заслуживал. И это была не я. Поэтому я спрятала самые острые осколки и подождала, пока не смогу использовать эти острия на них.

Она улыбается, и это жестокая улыбка. Победоносная. — Я провела этим осколком по горлу Сесиль, как по маслу. Ей потребовалось так много времени, чтобы истечь кровью. И Сальваторе… я использовала нож для стейка, зазубренный и тупой, чтобы вырезать ворону у него на груди. Заклеймить его так, как он заклеймил меня. Я вырезала каждую его часть, которую могла видеть. А потом я отрезала ему член.

Ее губы сжимаются. — Я убедилась, что он почувствовал каждое мгновение того, что он сделал со мной. С нами, Дом. Так что поверь мне, когда я говорю тебе поберечь свой гнев. Прибереги это для человека, который, черт возьми, этого заслуживает. И этот человек — не ты.

Я смотрю вниз. — Я...

— Когда используется оружие, — тихо говорит она. — Кто виноват? Объект, у которого не было выбора? Или человек, который им владел?