Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Предупреждение о триггерах

Эта книга содержит упоминания о насилии, убийствах, физическом и сексуальном насилии, износилование (за пределами страницы) и детях.

Глоссарий

Grazie — спасибо

Tentazione — скоровище, искушение

Quel figlio di puttana. — Этот сукин сын

Prego — Пожалуйста

Ti amo — Я люблю тебя

Ti amo. Voglio passare il resto della mia vita con te, Данте. — Я тебя люблю. Я хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь, Данте

Resta con me per sempre — Останься со мной на всегда

Si — Да

Cuoricino — сердечко

Fratello — брат

Benvenuta, signora — Добро пожаловать, синьора

Et tu, brutes — И ты, Брут? Эта крылатая фраза принадлежит римскому полководцу Гаю Юлию Цезарю и связана с предательством его близкого друга Марка Юния Брута.

Figlia — дочь

Testa di cazzo — идиот

Merda — дерьмо

Il mio cuore — моё сердце

Padre, papa — отец

Madre, mama — мать

Stronzo — мудак, придурок

Tesoro mio — моё сокровище

Principessa — принцесса

Benvenuto — Добро пожаловать

Piccola — малышка

Cugina — кузина

Bella — красавица

— Кэт.

При моем бормотании между ее бровями появляется небольшая морщинка, но глаза она не открывает.

Осторожно я подтягиваю голубое флисовое одеяло, прикрывая ее потрепанное платье. На данный момент это всего лишь лохмотья и кровь. Мой взгляд задерживается на моих собственных руках, так близко от ее лица.

Все в шрамах и крови.

Как и все мы.

Я снова окидываю взглядом ее неподвижную фигуру, оценивая ее, даже когда убираю руки.

Здесь.

Она здесь, в безопасности и далеко от поля боя, которое мы оставили позади.

До следующего раза.

Проведя рукой по лицу, как будто я мог стереть свою усталость, я рухнул в кресло напротив Данте. Его пальцы скользят по смятой фотографии в его руке, но он смотрит в окно, его лицо ничего не выражает.

Я опускаю взгляд на фотографию, улавливая намек на бронзовые завитки. Моя грудь начинает сжиматься.

А потом я отворачиваюсь.

Когда он наконец заговаривает, его голос хриплый, возможно, из-за дыма или драки. Темные следы засохшей крови все еще на его лице, когда он обращает на меня свои чертовски знакомые зеленые глаза. — Она спит?

Я киваю, и он наклоняется вперёд, заглядывая через меня, будто хочет сам убедиться, что с Кэт всё в порядке.

Или, возможно, просто проверяет, действительно ли она здесь.

Как будто события этой ночи, а сейчас уже, наверное, прошлой, были лишь жестокой шуткой, призванной заставить нас поверить, что мы могли победить… после всех потерь, которые мы пережили снова и снова.

Проверка ее состояния — это то, от чего никто из нас не смог удержаться в эти последние спокойные часы.

Она свернулась в кресле и позволила нам это делать, без своей привычной дерзости. Просто… сидела там, бледная, в окровавленном платье, молчаливая, с холодными пальцами, сжимающими мою руку, так же крепко, как я держал её.

Мы просто сидели. Я смотрел на неё, а она в окно, безмолвно наблюдая, как за стеклом кромешная тьма постепенно сменяется золотым светом рассвета, и мир проносится под нами.

И впервые я понятия не имел, о чем она думает. Какие кошмары могли скрываться за этими глубокими карими глазами.

Я снова смотрю на неё: интересно, кого она пытается обмануть, сжав веки так крепко.

Я знаю её, знаю, как она двигается, знаю её жесты. Знаю её, возможно, даже лучше, чем она знает себя. И она не обманет меня.

Ни Данте. То же осознание отражается на его лице, челюсть сжимается. Он заставляет себя отвести взгляд и снова посмотреть на меня.

Интересно, чувствует ли он себя таким же беспомощным, как я, теперь, когда не осталось врагов, с которыми можно сражаться? Не в этом самолете, хотя напряжение в воздухе говорит об обратном.

Вцепившись в подлокотник, я делаю глубокий вдох. — Сколько еще осталось до того, как мы туда доберемся?

Он смотрит на часы. — Может быть, час.

До приземления в Палермо остается час, и тихий покой, который мы обрели за эти часы под открытым небом, снова разрушается.

Когда на этот раз я встречаюсь с ним взглядом, мой собственный голос звучит мрачно. — Нам нужно перегруппироваться.

— Именно это мы и собираемся сделать.

Отвечает не Данте. Джио садится на свободное место рядом со мной, пустой стакан болтается в его руке. Он выглядит хуже, чем Данте, глубокий порез над его левой бровью уже затягивается, даже несмотря на то, что синяки вокруг глаз продолжают приобретать ярко-фиолетовый оттенок. — Но мы заслужили несколько дней отдыха, Дом.

Мои руки сжимаются на подлокотниках. — Маттео не нужно несколько дней. Каждый час, который мы ждем, — это преимущество для него.

Нет, ему не нужно дополнительное время. Не тогда, когда он даже не участвовал в этом бою. Невредимый, сидящий на своем гребаном троне в доме семьи Кэт, а его приспешники пьют, трахаются и дерутся вокруг него.

Ты ушел.

Эта мысль снова и снова крутится у меня в голове, сопровождаемая тяжёлым грузом вины, оседающим в животе, как свинец.

Я просто… ушёл. Оставил его там, развернулся и ушёл.

Я мог бы попробовать, мог бы попытаться ради Кэт, но всё, о чём я тогда думал — добраться до неё как можно скорее.

Какой же из меня гребаный силовик.

Интересно, что он чувствует, когда его ручной убийца пропал.

Джио пристально смотрит на меня. Когда я встречаюсь с ним взглядом, он проводит рукой по подбородку. — Мы встречаемся с Люком. Это... это должно быть нашим приоритетом прямо сейчас.

Мы оба старательно избегаем смотреть на Данте. Он крепко сжимает фотографию.

— А потом, — уверенно продолжает Джио, его тон не допускает возражений, — мы отдохнем. Мы никому не принесем пользы, если будем измотаны. Мы отдохнем, восстановим силы, а потом... тогда мы сможем планировать.

Отдых.

Мои руки сжимаются сильнее. Я не могу придумать ничего хуже гребаного отдыха, чем погрузиться в собственные мысли.

Я хочу драться.

Хочу почувствовать кровь под ногтями, хруст костей. Мне нужно это, напряжение в моих венах, даже сейчас побуждающее меня ввязаться в драку.

Если я не найду способ выпустить наружу ярость, бурлящую у меня под кожей, то она вырвется наружу.

Джио смотрит на меня. Моя голова дергается в знак согласия. — Где Азанте?

Голубые глаза сужаются. — В задней комнате. Проверяет, как там его мать.

И, без сомнения, избегает нас.

Позади меня раздаются шаги, и мужчина, о котором идет речь, появляется, когда я оглядываюсь через плечо. Мы все наблюдаем, не пытаясь скрыть это, как он наклоняется к Кэт и откидывает ее волосы назад, его широкие плечи ненадолго скрывают ее, прежде чем он выпрямляется.

Он не уклоняется от наших взглядов. Вместо этого он встречает их, прежде чем кивнуть на пустой стакан Джио. — Еще что-нибудь осталось?

Стефано Азанте выглядит таким же измученным, как и любой из нас, но мои плечи напрягаются, когда Джио машет рукой в сторону стойки с одной стороны самолета. — Угощайся сам.

— Grazie. — Бормотание, когда он проходит мимо нас, почти беззвучно. Мы ждем, пока он вернется, наполняя граненый хрустальный бокал янтарной жидкостью на несколько пальцев. Он опрокидывает его, как воду, выпивая большую часть одним глотком, прежде чем повернуться к нам лицом. Он не утруждает себя тем, чтобы сесть, занять пустое кресло рядом с Данте. — Итак.