Тренажёрный зал находился на минус первом этаже — узкая дверь без окон, табличка «Fitness Center 24/7», алюминиевая ручка, холодная на ощупь. За порогом ударил запах старого, засохшего пота, смешанный с дезинфектором. Тишину нарушало только низкое, басовитое гудение вентиляции над головой.

В углу висела кожаная груша, потрёпанная, с потёртостями. Он подошёл, взял со стойки бинты. Намотал на левую руку, потом на правую — пальцы помнили это движение сотни раз: натяжение, узел, проверка, не перетянул ли. Ударил костяшками о грушу — глухой удар отдался в запястье.

Раз, два, три.

В такт ее шагам.

Она вошла не слышно — только краем глаза уловил движение в дверях. Босиком, как и он. В серых штанах и серой футболке, которая была слишком велика для нее и болталась на плечах, не скрывая черный топ. Волосы растрепаны, пепельные пряди падают на лицо. Она не смотрела на него. Просто прошла к беговой дорожке.

Раздался электрический писк, потом ремень пошел. Она побежала — сначала медленно, потом быстрее. Ступни шлепали по резине, глухо, ровно.

Мирко бил грушу. Каждый удар — не гнев, не ярость. Счет. Один — ее удар мячом в его солнечное сплетение в первый день. Два — ее веснушки на пресс-конференции. Три — ее шепот в ресторане: «Это было намеренно». Четыре — ее губы в раздевалке, вкус крови.

Она бежала. Он бил.

В зале застоялся жар. Его собственный — со спины стекает капля пота, щекочет позвоночник. Ее — от беговой дорожки тянет теплом, влагой. Он чувствует ее запах. Шампунь — дешевый, яблочный, из тех, что продаются в дьюти-фри. И под ним — ее кожа, соленая, терпкая, как после долгой тренировки.

Он остановился.

— Зачем ты приходила?

Голос вышел хриплым, чужим — словно он не говорил несколько дней. Она не сбавила скорость.

— Куда?

— На мой матч. Четвертьфинал. Ты была на трибуне.

— Я не была.

— Врешь.

Она выключила дорожку. Ремень замер, запищал. Тишина — только гул вентиляции. Мирко чувствовал, как в груди поднимается глухая, тягучая злость. Не на нее — на себя. На то, что ему не все равно.

— Я смотрела матч Воронова, — сказала она, повернувшись к нему спиной. — Он играл на соседнем корте.

— Вранье. Я видел твои веснушки. Они горят даже под кепкой.

Арина медленно повернулась. Бледное лицо, тени под глазами, искусанные губы. Веснушки — да, горят. Золото на переносице, на скулах. Глаза серо-голубые, злые.

— Я смотрела, как ты проигрываешь сегодня, — сказала она, чеканя каждое слово. — Хотела запомнить твое лицо. Для коллекции.

— Наслаждалась? — спросил он, чувствуя, как ударная волна ее слов бьет под дых сильнее, чем ее первый мяч.

— Очень.

— Тогда почему ты не улыбалась?

Она спрыгнула с дорожки. Шаг к нему — резина скрипнула. Он не отступил. Внутри шевельнулось что-то горячее, почти надежда.

— А ты почему смотрел на трибуны, а не на мяч?

— Я не смотрел.

— Врешь. Я видела твои глаза. Ты искал меня. Ты всегда ищешь.

Она ударила кулаком в грудь. Не больно, но он сделал шаг назад — не от удара, от ее правоты.

— Ты слишком много о себе думаешь, Соколова.

— А ты слишком много проигрываешь, Петрович.

Она развернулась, пошла к выходу. Мелькнул браслет, лодыжка, пятка. Он догнал в два шага, схватил за локоть. Кожа под пальцами горячая, влажная. Она дернулась.

— Пусти.

— Нет.

— Руки убрал.

— Ты смотрела на меня в четвертьфинале. В полуфинале — нет. Почему?

— Потому что ты играл как дерьмо. Смотреть было не на что.

Он резко развернул ее к себе, встал вплотную. Ее кулак уперся ему в грудь, ногти впились в ткань толстовки — не больно, но он почувствовал дрожь ее пальцев. Она тяжело дышала, и его шею обожгло ее дыхание — горячее, соленое, с привкусом кофе. Пахло от нее яблоками и гневом.

— Не подходи, — прошептала она, и в этом шепоте он услышал не только злость.

— Ты боишься?

— Ненавижу.

— Я тоже.

Он смотрел в ее глаза. Серые в полутьме стали почти черными, зрачки расширены. Под глазами тени — они не спали оба. На ее губе — свежий укус, корочка запекшейся крови. Жилка на шее билась часто, как у испуганной птицы. Он видел свой пульс в ее глазах.

— Если ты сейчас не отпустишь, — сказала она, — я ударю.

— Ударь.

Она ударила левой, разорвав захват. В плечо. Сильнее, чем в первый раз. Он даже не качнулся. Не потому, что было не больно — потому, что хотел, чтобы она била еще.

— Еще.

Ударила в грудь, кулаком. Он сжал ее кулак в своей ладони. Костяшки твердые, горячие. Ее пульс бился под его пальцами так же часто, как у нее на шее.

— Еще.

Арина ударила в скулу левой же, со всей дури. Губа рассеклась, во рту появился вкус железа. Он слизнул кровь.

Коридор отеля был пуст. Лампы бра горели вполнакала, разливая по стенам желтый, усталый свет. Арина шла впереди, Мирко следом. Она не оборачивалась, но он слышал ее дыхание — частое, сбитое, как после спринта. И свое — тоже сбитое.

«Что я делаю? — подумал он. — Зачем мы идем к ней? Почему не ко мне?»

Он смотрел на ее затылок, на пепельные пряди, выбившиеся из хвоста, на то, как напряжены ее плечи. Она тоже боится. Или просто делает вид.

«Какая разница, — решил он. — Она хочет. Я хочу. Остальное — лишнее».

У двери номера она поднесла ключ-карту к замку. Пальцы дрожали. Карта не вставлялась с первого раза, со второго, с третьего. Он стоял сзади, почти касаясь, и чувствовал жар ее тела. Вдохнул запах — яблоки, бессонница, тот самый горький кофе.

— Не получается? — спросил он хрипло.

— Не твое дело.

Она наконец открыла дверь, шагнула внутрь. Свет включать не стала — только тусклая полоска из коридора падала на ковролин. Он вошел следом, и дверь закрылась.

Щелчок замка отдался в груди, где-то у сердца.

Арина остановилась у стены, не оборачиваясь.

— Зачем ты пришел? — спросила она. Голос дрожал, но она пыталась держаться.

— Ты знаешь зачем.

Мирко шагнул к ней, схватил за плечи, резко развернул к себе и прижал к стене. Штукатурка была холодной, шершавой. Она не сопротивлялась. Только смотрела снизу вверх, и в ее глазах он не увидел страха — только вызов. И что-то еще. Что-то, что заставило его забыть о сомнениях.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Холодно.

— Врешь. — Он усмехнулся, чувствуя, как его собственная злость перерастает в желание. — Ты вся горишь.

Мирко впился в ее губы. Жестко, без подготовки. Не спрашивая. Вкус крови, соли, той самой горечи, которая преследовала его с первой встречи. Ее запах — яблоки, адреналин — ударил в голову. Она ответила — не сразу, на секунду замерев, а потом с яростью. Пальцы вцепились ему в волосы, дернули, заставляя запрокинуть голову. Он зарычал, прижимая ее к стене всем телом.

Его руки скользнули под ее футболку, коснулись горячей, влажной кожи. Он рванул ткань вверх, оголяя живот, грудь. Треск шва — и футболка повисла на плечах.

— Ты с ума сошел? — выдохнула она.

— А ты не хотела? — Его голос был низким, почти злым. Он не ждал ответа. Наклонился, поцеловал ее шею — укусом, языком, оставляя следы. Она запрокинула голову, открываясь. Ее руки вцепились ему в плечи, ногти впились в кожу через футболку.

Он спустился к ключицам, к груди. Взял сосок в рот — она выгнулась, застонала, сжала его волосы сильнее. Он чувствовал, как ее тело отвечает, как напрягаются мышцы, как она дрожит.

Его рука скользнула ниже, по животу, по краю штанов. Пальцы нащупали резинку, скользнули внутрь, под ткань трусиков.

Нашел то место, где она была уже мокрой и готовой, и начал ласкать круговыми движениями.

— Не надо, — прошептала она.

— Хочешь, чтобы я остановился? — спросил он, не прекращая движений.

— Нет.

Она вцепилась в его затылок, прижалась ближе, ее бедра напряглись. Он ускорился, чувствуя, как ее дыхание сбивается, как она дрожит, как пульсирует под его пальцами.