— Ты правда думаешь, что я способна на такое? — спросила она тихо. — Продать наши фото?

Он молчал.

— Мирко. Посмотри на меня.

Он не оборачивался. Она шагнула ближе, сердце колотилось так, что отдавалось в кончиках пальцев, но голос не дрогнул.

— Мы прошли Монте-Карло, Мадрид, столько ночей. Ты говорил, что я тебе нравлюсь. Что ты скучал. Что не хочешь просыпаться в номере, где меня нет. А теперь ты стоишь ко мне спиной и молчишь, когда я говорю, что не виновата.

Он медленно повернулся. Лицо его было серым, под глазами залегли тени. Несколько секунд он смотрел на неё, не мигая, потом закрыл глаза и провёл рукой по лицу — тяжело, как после проигранного матча. Арина замерла, боясь пошевелиться. Она чувствовала, как её пальцы дрожат, и крепко сжала кулаки, чтобы он не заметил.

— Я хочу тебе верить, — сказал он тихо. — Но эти фото… они откуда-то взялись.

— Я не знаю откуда. Но это не я. — Она смотрела ему прямо в глаза, не моргая.

Он открыл глаза, долго всматривался в её лицо — в глазах не было лжи, только усталость и вызов. Она стояла не двигаясь, позволяя ему смотреть. Единственное, что выдавало её напряжение, — чуть заметный румянец, выступивший на щеках.

— Я боюсь, — сказал он наконец. — Не того, что ты слила фото. А того, что я могу тебе поверить, а потом оказаться дураком.

— Ты и так дурак, — её голос дрогнул, но она сжала кулак, заставляя себя не разреветься.

— Но раньше я хотя бы не сомневался.

Она подошла вплотную, остановилась в шаге. Она чувствовала его дыхание на своём лице — горячее, неровное. На секунду ей показалось, что сейчас он развернётся и уйдёт, и тогда всё рухнет.

— А сейчас?

— Сейчас я смотрю на тебя и… чёрт с ним. Верю.

Она выдохнула — медленно, словно всё это время не дышала. По телу прошла дрожь, но уже не от страха, а от облегчения.

— Тогда докажи. Спросишь ещё раз — ударю. — В её голосе прорезалась привычная дерзость, хотя на глазах блестели слёзы.

Зал для пресс-конференций гудел, как потревоженный улей. Журналисты из двадцати стран заняли свои места, операторы настраивали камеры, вспышки уже вспыхивали, хотя никто еще не вышел на сцену. Пахло кофе, типографской краской, напряжением. За стеклянными стенами пресс-центра виднелись корты Roland Garros — зеленые, желтые от грунта, с четкими белыми линиями. Где-то там сегодня играли. Кто-то выигрывал, кто-то проигрывал. Но сейчас все смотрели сюда.

Арина стояла за кулисами, сжимая в руке бутылку воды. Пластик хрустел под пальцами, вода плескалась о стенки. Она смотрела на Мирко, который ждал рядом, прислонившись к стене. Он был в темно-синем поло, чисто выбрит, волосы зачесаны назад. Никогда не видела его таким — официальным, собранным, чужим. От него пахло свежим гелем для душа и легким одеколоном. Он не улыбался.

— Мы можем зайти вместе? — спросила она тихо, чтобы не слышали техники.

— Нет. Я первый, ты через минуту. Так велели организаторы.

— Чтобы не было совместных фото?

— Чтобы не было лишних вопросов. Но они все равно будут.

Он взял ее за руку — коротко, незаметно для посторонних, сжал пальцы. Она ответила тем же — крепко, до легкой боли, будто хотела запомнить это прикосновение на случай, если дальше все пойдет не так.

— Не бойся.

— Я не боюсь. Я злюсь.

— Это лучше, чем бояться.

Он выпустил ее руку. Она на секунду замерла, чувствуя, как тепло уходит с ладони. Потом выдохнула сквозь зубы, расправила плечи, чуть приподняла подбородок, надевая свою броню.

Он вышел на сцену.

Зал взорвался вспышками. Мирко сел за стол, поправил микрофон перед собой, оглядел журналистов — быстро, цепко, не задерживаясь ни на ком. Не улыбнулся.

— Добрый день. Я здесь, чтобы отвечать на вопросы о теннисе. О личной жизни — не буду. Начнем.

Руки взметнулись. Первый вопрос — от француза в сером пиджаке:

— Мирко, как вы прокомментируете фото, которые появились в интернете?

— Я их видел. Следующий вопрос.

— Но это же вы и Арина Соколова?

— Я не узнаю себя в зеркалах. Это ответ?

Журналисты засмеялись. Напряжение чуть спало. Выражение лица Мирко не изменилось.

— Мирко, не повлияет ли этот скандал на вашу подготовку к турниру?

— Меня готовит мой тренер. Скандалы не готовят.

Вопрос от женщины с диктофоном:

— Вы отрицаете, что у вас роман?

— Я отрицаю, что это ваше дело.

В задних рядах зашумели. Мирко выдержал паузу, потом добавил:

— Еще вопросы по теннису? У меня через два часа тренировка.

Через минуту на сцену вышла Арина. Она прошла к своему месту — быстро, чеканя шаг, стараясь не смотреть на Мирко. Села рядом с ним, но не ближе, чем на метр. Вспышки ослепили — она прищурилась, ощутила, как горит кожа от света. Поправила микрофон перед собой.

— Я тоже здесь, чтобы говорить о теннисе, — сказала она, не дожидаясь вопросов. — Давайте сразу: личное — не обсуждается.

Журналист из первого ряда, молодой, наглый:

— Но вы же сидите рядом? Вы вместе пришли?

— Мы пришли из одного корпуса. Корпус общий. Это ничего не значит.

— А что значит?

— Что мы соседи по гостинице.

В зале засмеялись. Мирко чуть заметно усмехнулся, но промолчал. Арина почувствовала его ногой под столом — легкое, успокаивающее касание.

— Вы не отрицаете, что встречаетесь с Мирко Петровичем? — спросил другой журналист, с желтым блокнотом.

— Я не отрицаю, что уважаю его как спортсмена. Он сильный соперник. Выдающийся. Все остальное — моя личная жизнь, и я не собираюсь ее комментировать.

— Но фото из Парижа? На набережной, под Эйфелевой башней? — Я в Париже гуляла. Фото на улице — это не доказательство чего-либо. — А фото, где вы целуетесь? Где Мирко выходит из вашего номера в три часа ночи? Арина покраснела. Она чувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам, как горят уши. Ненавидела себя за это. — Фото могут быть постановочными, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Я не узнаю себя в зеркалах, — сказала она, повторив фразу Мирко.

Тот бросил на нее короткий взгляд — одобрительный, почти незаметный.

Журналист из заднего ряда, с сербским акцентом:

— Арина, вы планируете играть в миксте вместе с Мирко Петровичем? Слухи, что вы подадите заявку на совместное участие.

Тишина. Арина повернула голову к Мирко. Он чуть кивнул — один раз, коротко.

— Да, — сказала она. — Мы хотим сыграть вместе. Это решение продиктовано спортивным интересом. Мы оба сильные игроки, и в паре можем показать хороший результат.

— То есть вы официально подтверждаете, что будете выступать как пара в смешанном разряде?

— Да. Заявка подана. Ждем подтверждения.

Зал оживился. Фотографы защелкали чаще. Это была новость, даже важнее, чем фото.

— Мирко, вы подтверждаете? — спросил француз.

Мирко наклонился к своему микрофону.

— Подтверждаю. Я часто играл в миксте с разными партнерами. Сейчас хочу попробовать с Ариной. У нее хороший прием, у меня — подача. Думаю, это может быть эффективно.

— И никаких других причин?

— А какие еще могут быть причины? — Мирко изогнул бровь. — Это теннис.

Он говорил спокойно, но Арина чувствовала, как напряжены его плечи под тканью поло. Он врал лучше — спокойнее, увереннее. Ей было до него далеко. И она знала, что ложь эта — во благо.

Вопрос от британца:

— Но вы же понимаете, что ваш роман — если он есть — отвлекает вас обоих от турнира? Федерация тенниса может наложить санкции.

— Какие санкции? — Арина почувствовала, как голос ее стал резким. — За то, что я общаюсь с коллегой?

— За то, что вы спите с соперником, — бросил кто-то из третьего ряда, женщина с крупной камерой.

Арина вскочила. Стул отъехал, ножки скрипнули.

— Это не ваше дело!

В зале повисла тишина. Она услышала собственный голос — слишком громкий, сорвавшийся. И поняла: перебор. Но отступать было поздно.