— Я спросила в аэропорту: «Ты с ней?» Ты сказал: «Мы в одном отеле».

— Это правда.

— Но ты умолчал, что она была твоей девушкой.

— Потому что это не важно.

— Мне важно.

Он сел на пол рядом с ней, прислонившись к стене. Расстояние — полметра. Откинул голову назад, закрыл глаза на секунду. Потом открыл.

— Мы встречались четыре месяца. Она хотела, чтобы я помог ее карьере. Я не хотел. Мы расстались. Все, что было между нами, кончилось тогда. Сейчас мы просто коллеги.

— Она трогает тебя за руку.

— Она всех трогает. Это привычка. Я не замечаю.

— Начни замечать.

Он повернул голову, посмотрел на нее. Ее профиль — острый подбородок, веснушки на скулах, губы чуть приоткрыты. Он почувствовал, как внутри все сжалось. Не от злости — от желания.

— А ты? — спросил он.

— Что я?

— Ты ревнуешь.

— Да, — сказала она, не отводя взгляда. — И это бесит. Потому что ты прав: у меня нет права.

Мирко протянул руку, коснулся ее щеки. Пальцы ощутили тепло, гладкость кожи. Веснушки под подушечками — как песок. Он почувствовал, как его дыхание сбилось, и попытался выровнять его.

— А если я дам тебе это право?

— Что значит «дашь право»?

— Не знаю. — Он убрал руку, но кончики пальцев все еще горели. — Но я не хочу, чтобы ты думала, что между мной и Милицей что-то есть.

— Думать не буду, — сказала Арина. — Но смотреть на то, как она тебя трогает, все равно неприятно.

— Тогда смотри на меня.

Она усмехнулась — горько, криво. Он не отвел взгляда. Ждал.

— Я и так только на тебя и смотрю. Весь турнир. Все последние две недели.

Он взял ее за руку, переплел пальцы. Сильно, почти до боли. Она не отстранилась. Он чувствовал, как бьется ее пульс — часто, испуганно. Как и его.

— Ты мне нравишься, Соколова, — сказал он. — Это бесит.

— Меня тоже.

Она пододвинулась ближе. Ее дыхание коснулось его шеи — горячее, с мятным привкусом. Пахло от нее, как всегда, — яблоками, потом, бессонницей. И чем-то новым — сладковатым, девичьим. Он сжал ее пальцы сильнее, потом ослабил хватку.

Арина выиграла свой четвертьфинал за час и десять минут. Соперница — австралийка, сто пятая ракетка мира — не взяла ни сета. Счет 6:2, 6:3. Арина не чувствовала ничего. Ни радости, ни облегчения. Только усталость и странную пустоту в груди, которую она научилась заполнять мыслями о Мирко. Он выиграл четвертьфинал часом раньше. Она видела табло: 7:5, 6:4. Не смотрела матч — сидела в раздевалке, надела наушники, слушала музыку. Но когда по коридору пронеслись крики «Петрович прошел!», дыхание перехватило на секунду.

Вечером Мадрид накрыло дождем. Не средиземноморским ливнем, а мелкой, противной моросью, которая заставляла воздух пахнуть мокрым бетоном и озоном. Арина не спала. Сидела на кровати, сжимая телефон. Ни одного сообщения. После той ночи в тренажерке они не переписывались. Он сказал: «Спасибо, что пришла». Она ответила: «Я пришла не ради тебя». И с тех пор — тишина.

В одиннадцать вечера она не выдержала. Надела ветровку с капюшоном, кроссовки, вышла в коридор. Не к нему — в тренировочный корт. Тот, что под навесом, но без крыши. Хотела попинать мячи, сбросить напряжение.

Ключ-карта открыла дверь в пустой комплекс. Пахло грунтом, сыростью, холодной пылью. Дождь барабанил по брезентовому навесу над зрительскими трибунами, но корт был открыт небу — мелкие капли падали на покрытие, делая его скользким, тяжелым.

Арина поставила сумку на скамейку, достала ракетку. Обмотка была сухой, пальцы скользили.

— Не спишь? — голос из темноты заставил ее вздрогнуть.

Мирко вышел из-под навеса, в серой толстовке с капюшоном, надвинутым на глаза. В руке — ракетка. Он не улыбался.

— Я могла бы спросить тебя о том же, — ответила она.

— Выиграл четвертьфинал. Не мог уснуть.

— Я тоже выиграла.

— Знаю. Видел табло.

Пауза. Дождь шумел, капли падали на корт, на их плечи.

— Хочешь сыграть? — спросил он.

— Сейчас? В дождь?

— Боишься испортить прическу?

— Пошел ты.

Она вышла на корт, встала на свою половину. Он — напротив. Ни судьи, ни зрителей, только они и мокрый грунт. Арина подбросила мяч, сделала подачу. Мяч упал на линии, скользнул, отскочил низко. Мирко принял, отбил в угол. Она не достала.

— 0:15, - сказал он.

— Молчи.

Они играли молча, только удары мячей, шлепанье кроссовок по мокрому покрытию, редкие выдохи. Арина быстро вошла в ритм. Она чувствовала, как грунт расползается под ногами, как капли дождя бьют в лицо, смешиваются с потом. Мирко играл жестко, но без обычной злости. Он проверял ее, не убивал.

Счет шел 3:2 в ее пользу, когда она сделала свечу. Мирко отбил с лета, мяч упал за линией.

— Аут, — сказал он.

— Сам аут.

— Это был аут.

— А это?

Она ударила прямо в него — мяч угодил в грудь. Он не шелохнулся.

— Ты все еще злишься? — спросил он, поднимая мяч.

— Я не злюсь.

— Тогда зачем бьешь в меня?

— Проверяю рефлексы.

— У меня с ними все в порядке.

Он подал ей, точно в ноги. Она отбила, мяч ушел в аут.

— 3:3, - сказал он.

— Ты считаешь?

— А ты — нет?

Она разозлилась. Следующий розыгрыш она выиграла — укороченный, потом свеча, потом еще один короткий. Он не добежал.

— 4:3.

— Ты быстрая, — сказал он, тяжело дыша.

— А ты медленный.

— Я старше.

— Это не оправдание.

Она повела 5:4, потом 6:5. Матч-пойнт на ее подаче. Она подала эйс — мяч прошел по центру, он даже не пошевелился. Внутри кольнуло разочарование. Не от победы — от того, что он даже не попытался.

— Ты не пытался, — сказала она, чувствуя, как голос становится жестче.

— Я устал.

— Врешь.

Она подошла к сетке. Он стоял в трех метрах, смотрел на нее. Под дождем его лицо было серее обычного, глаза блестели — то ли от капель, то ли от чего-то еще.

— Ты проиграл специально?

— Я не проигрываю специально.

— Тогда почему не бежал?

Он помолчал. Потом сказал, глядя прямо в глаза:

— Потому что смотрел на тебя. Как ты бежишь, как прыгаешь, как злишься. Это было красиво. Я засмотрелся.

Она замерла. Грудная клетка сжалась, будто не хватало воздуха. Она ждала подвоха, колкости, усмешки — но его лицо было серьезным, даже усталым. Он не врал. И это пугало больше, чем любая насмешка.

— Ты идиот, — сказала она.

— Я знаю.

Он шагнул к сетке, перегнулся через нее — не так, как в Монте-Карло, когда хватал ее за запястье. Теперь — мягче, неувереннее. Арина заметила, как дрогнули его пальцы, когда он коснулся белой ленты.

— Давай закончим, — сказал он. — Дождь усиливается.

— Еще один гейм.

— Ты замерзнешь.

— Я не замерзну.

Она сама не знала, зачем сказала это. Не хотела отпускать. Не хотела, чтобы этот момент кончался. Он стоял в двух шагах, мокрый, взъерошенный, с каплями воды на ресницах, и она вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз чувствовала себя такой живой.

Он пожал плечами, вернулся на позицию. Она подала — он отбил, она — в угол, он не достал. 15:0. Вторая подача — эйс. 30:0. Третья — двойная ошибка. 30:15.

Арина разозлилась, сжала ракетку. Четвертая подача — он принял жестко, мяч отлетел в коридор. 40:15. Матч-пойнт. Она подала, он отбил в аут.

Конец. Она выиграла 7:5.

Он стоял, тяжело дыша, капли дождя стекали по его лицу, смешиваясь с потом. Она смотрела на него и не могла понять, что он чувствует. Но знала: он тоже не понимает. Этот матч, этот дождь, эта близость — все было неправильным. И единственно правильным одновременно.

— Ты играл плохо, — сказала она, но голос прозвучал мягче, чем она хотела.

— Я играл, как мог.

— Ты мог лучше.

— Возможно.

Она перелезла через сетку — не по правилам, не рядом, а прямо через, неуклюже. На секунду испугалась, что упадет, но он подхватил ее за талию, поставил на свою половину. Руки его были горячими даже сквозь мокрую ткань. Она почувствовала, как ее сердце снова пропустило удар.