Они вчетвером — не команда, скорее временный союз, где каждый преследовал свои цели. Но сейчас, в свете люстр, под шепоток журналистов и любопытные взгляды постояльцев, они выглядели как единое целое. И это единство было самым опасным, что могло быть.

Официант провел их к столу, который оказался ровно через проход от стола России. Ряд на расстоянии вытянутой руки. Или вытянутой ракетки.

Фитнес-центр отеля «Hermitage» пахнул резиной, холодным металлом и чужим потом, въевшимся в коврики. Люминесцентные лампы под потолком мигали, выхватывая из полумрака ряды тренажеров. Арина вошла без двадцати шесть. Босиком. Резиновый пол был холодным, чуть липким, пружинил под ступнями.

Она не заметила его сразу.

Свернула в дальний угол, расстелила коврик — ткань зашуршала, запахла латексом. Легла, закрыла глаза. Начала качать пресс.

Раз. Два. Три.

Тело разогревалось. Пот выступил на висках, защекотал кожу. Дыхание было ровным — вдох, выдох. Она сосредоточилась на мышцах живота, на счете. Тридцать. Сорок. Пятьдесят.

И только когда перевернулась на бок для боковых скручиваний, краем глаза увидела движение у стойки с гантелями. Фигуру. Мужскую, без футболки.

Мирко.

Пот блестел на его лопатках, стекал по позвоночнику, исчезал за поясом шорт. Он взял гантель, поднял — мышцы спины перекатились под кожей, напряглись, и она увидела, как двигаются лопатки, как выступают позвонки, когда он наклоняется. Все в нем было живым, текучим, опасным. От этого зрелища у Арины пересохло во рту.

— Не думай, — приказала она себе шепотом, зажмурившись на мгновение, стиснув зубы.

Но мысли лезли, как тараканы. Его голые плечи. Татуировка на предплечье, которую она разглядела мельком, но уже запомнила каждую линию. Как он двигается — мягко, хищно, как зверь, который не нападает, пока жертва не расслабится. Она представила, как его руки сжимают гриф штанги, и вдруг вспомнила, как он схватил ее за запястье. Сильно. Горячо.

— Прекрати, — прошептала она, но взгляд не слушался, скользил по его спине, по ямочкам, по влажной коже.

Сердце колотилось где-то в горле. Она закусила губу, заставила себя отвернуться, но краем глаза все равно видела его отражение в зеркале.

«Он просто спортсмен, — уговаривала она себя. — Просто теннисист. Соперник. Враг». Но тело не слушалось, и где-то в животе разгорался тот самый странный, опасный огонь, который она уже чувствовала вчера в ресторане.

Она выругалась про себя, встала и взялась за эспандер. Но перед глазами все еще стояла его спина — голая, сильная, с каплями пота, стекающими по позвоночнику.

Резина эспандера была тугой, пружинила. Арина отвернулась лицом к стене, села на скамью, начала тянуть. Думать о другом. О завтрашнем матче. О подаче. О чем угодно, только не о нем.

Она не слышала его шагов — резиновый пол глушил звук. Но чувствовала. Его приближение — как перемену давления, как холодок, который вдруг сменяется жаром. Волоски на затылке встали дыбом за секунду до того, как его голос прозвучал почти у самого уха:

— Слишком быстро. Техника хромает, всю нагрузку на поясницу берешь. Так спину сорвешь, — сказал он почти спокойно, без обычной усмешки.

Арина вздрогнула. Внутри все оборвалось, а потом забилось где-то в горле. Ее пальцы судорожно сжали резину, но она не обернулась. Не могла. Если бы обернулась, он увидел бы ее глаза. А в них, наверное, было написано все, что она хотела скрыть.

— Не твое дело, — выдавила она. Голос прозвучал глухо, не ее.

— Как хочешь. Через год придешь на массаж. Я возьму двойную цену.

Он ушел. Она не видела, но поняла — отступил, оставив за спиной пустоту, которая была тяжелее его присутствия.

Арина стиснула эспандер так, что побелели костяшки. Злость поднялась к горлу — горькая, едкая. Она хотела бросить снаряд в стену. Хотела закричать. Но вместо этого только сильнее сжала челюсти и, не издав ни звука, встала. И пошла к штанге.

Взяла гриф. Холодный, шершавый от магнезии. Вес — привычный, рабочий. Но руки дрожали. Не от усталости.

«Не думай о нем», — повторила она.

Начала становую тягу.

Первый подход — ровно. Спина прямая, ноги широко.

Второй — она почувствовала, как позвонки округляются, но не остановилась.

Третий — боль в пояснице, тупая, ноющая. Она закусила губу, сделала еще одно повторение.

— Ты издеваешься? — голос Мирко снова раздался рядом — низкий, с хрипотцой.

Она опустила штангу. Металл звякнул о металл. Обернулась.

Он стоял в полуметре. Мирко смотрел на нее — серо-зеленые глаза, странное выражение: не насмешка, не злость. Что-то другое. То, от чего у нее перехватило дыхание.

В его взгляде не было привычной колкости, которой он обменивался с Даниилом, ни холодной отстраненности, с которой разговаривал с журналистами. Там было что-то живое, опасное, почти интимное — как будто он заглядывал в нее не глазами, а прикосновением. Зрачки расширены, под ними — тени бессонницы. Весь он — напряжение, ожидание, уязвимость, которую он пытался спрятать за усмешкой, но не успел.

Арина смотрела в ответ и чувствовала, как внутри все переворачивается. Не страх. Не злость. Что-то другое. Он видел в ней не соперницу, не русскую, не сто двенадцатую ракетку мира — а кого-то другого. Того, кого она сама еще не знала.

— Что? — выдохнула она.

— Твоя спина круглая, как сербский штрудель. Через две таких тяги ты вылетишь на месяц.

— Отвали.

Она схватилась за гриф, чтобы начать снова. Но он шагнул вперед и положил руки на ее плечи.

Ладони горячие, тяжелые, влажные. Пахло от него мятой, горячей кожей и чем-то горьким — тем же, что и вчера в ресторане. Она замерла. В голове — пустота. Только его тепло, его запах, его близость — неправильная, опасная. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то у горла. Она чувствовала его дыхание на своей макушке — такое близкое, что кожа покрылась мурашками. В горле пересохло, и она не могла вымолвить ни слова.

— Не трогай меня, — сказала наконец. Голос сел, прошелестел.

— Тогда не калечь себя, дурочка.

Он не убрал руки. Наоборот, сжал сильнее, разворачивая ее к себе. Она уперлась кулаком ему в грудь — твердую, горячую, скользкую от пота. Хотела толкнуть.

Не получилось.

Она смотрела в его глаза. Он — в ее. Веснушки на ее скулах горели, она знала. Губы пересохли. Он усмехнулся — криво, нагло. Его большой палец чуть заметно погладил ее ключицу — случайно? намеренно? Она не поняла. Но от этого прикосновения внутри сжалось в тугой узел.

День выдался длинным. Сначала Арина проиграла Милице — 6:4, 7:5, упустив два брейк-пойнта во втором сете. Затем Даниил обыграл Мирко в трех сетах. Вторая ракетка мира билась, но первая была сильнее — 7:6, 4:6, 6:3.

Теперь три часа ночи. Отель затих.

Мирко Петрович сидел на кровати, сжимая пальцами пустую бутылку так, что пластик хрустнул. Он смотрел в стену, но видел только корт — тот самый момент, когда мяч после его подачи пересек линию, и судья крикнул «Аут!». Третья двойная ошибка за матч. Против Воронова. Какой позор.

Мирко швырнул бутылку в угол. Она глухо стукнулась о ковер, отскочила, закатилась под кресло.

Отец смотрит. Качает головой. Старая, выстраданная мысль. Она не уходила никогда.

Он встал, натянул штаны, толстовку. Ткань скользнула по телу — хлопок, прохладный, чуть шершавый. Не глядя, сунул в карман ключ-карту и телефон.

Коридор встретил его желтоватым светом бра, тусклым, как после похорон. Ковролин под босыми ступнями был мягким, но казался липким. Воздух был спокойным, почти стерильным, — пахло только дорогой отделкой и тишиной.

Автомат с водой стоял в нише у лифтов за углом. Он свернул туда и замер.

Арина Соколова сидела на полу, прислонившись к стене. Колени подтянуты к груди, лицо опущено, бледное в полутьме. Босая. На правой щиколотке браслет — серебро тускло блеснуло под лампой. Волосы пепельные, растрепанные, свесились на лицо, закрывая его.