Мирко проснулся с чувством легкости. Не от победы в четвертьфинале — она далась тяжело, три сета, испанец не сдавался до последнего, и каждый мяч приходилось выгрызать. Легкость была от другого: сегодня он увидит ее. Арина играет свой полуфинал вечером, но утром, скорее всего, будет на завтраке, в тренажерке, на корте. Он знал ее расписание лучше своего. Это пугало.

Он вышел в холл отеля в десять утра, чистый, выбритый, в свежей темно-синей поло. Пахло кофе — горьким, обжигающим — и дорогими духами. Он взял чашку эспрессо у стойки бара. Пальцы обожгло, но он не переложил в другую руку — пусть боль отвлекает.

Сегодня был свободный день — его следующий матч только завтра. Но Драган уже ждал в машине, чтобы отвезти его на легкую разминку: час на корте, чтобы не терять форму, а затем — обратно в отель.

У лифтов он заметил Даниила Воронова. Первая ракетка мира, его вечный соперник, стоял у стойки ресепшн с сумкой у ног — черной, дорогой, с логотипом спонсора. Рядом Инга, врач, та самая, с красноватыми волосами, собранными в низкий пучок, и лицом, которое не прочитать. Даниил был бледен, уголки губ опущены, под глазами тени. Ладонь прижата к пояснице — жест, который Мирко видел сотни раз на корте, когда Воронов брал тайм-аут или морщился после неудачного движения.

«Травма, — понял Мирко. — Снимается».

Он не испытал радости. Победа над Вороновым в следующем круге или в финале была бы громкой, но не такой, когда соперник сломан. Это не победа, а везение. Мирко отвернулся, собираясь уйти.

И тут увидел Арину.

Она вышла из лифта — быстрая, как всегда, волосы в тугом хвосте, в расстегнутой ветровке, белой футболке, джинсах и кроссовках. Подошла к Даниилу, остановилась напротив. Что-то сказала — негромко, Мирко не расслышал слов. Тот кивнул, не улыбнувшись. Она коснулась его плеча — легонько, по-дружески, как утешают товарища. Ладонь легла на серую ткань его поло, задержалась на мгновение дольше, чем нужно.

У Мирко внутри все оборвалось.

Не удар — глухая, тяжелая волна, которая поднялась из живота, сжала горло, ударила в виски. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу, стало жарко. Кофе в руке дрогнул — горячая жидкость плеснула на пальцы, обожгла. Он не заметил.

Глаза не отрывались от ее руки. От того, как пальцы лежали на плече Воронова. Спокойно, уверенно. Как будто имели право.

А у него такого права не было.

Он поставил чашку на стойку бара — громко, кофе выплеснулся на блюдце и растекся по гладкой поверхности стойки, оставив коричневое пятно. Не глядя на официанта, быстро зашагал через холл.

— Соколова.

Арина обернулась. Увидела его. В ее глазах мелькнуло удивление, потом что-то похожее на испуг. Она убрала руку с плеча Даниила — резко, как будто обожглась.

— Петрович, что…

Он схватил ее за запястье. Пальцы сомкнулись на тонкой кости, под которой бился пульс — быстрый, встревоженный. Ее пульс. А у него самого перехватило дыхание. Он не сжал сильно, но и не отпустил.

— Пойдем.

— Куда?

— Отойдем.

Даниил поднял бровь. Его взгляд скользнул от лица Мирко к его руке на запястье Арины, потом обратно. Ни слова. Инга чуть заметно отступила — профессиональное: не лезть в чужую драму.

— Петрович, отпусти, — сказала Арина. Голос ровный, но в нем появилась сталь.

— Нет.

Он повел ее к боковому коридору, подальше от посторонних глаз. За спиной осталось мелькнувшее лицо Воронова — равнодушное, усталое — и запах кофе, смешанный с дорогими духами и напряжением.

Она вырвала руку, когда они скрылись из виду. Резко, с силой. Мирко почувствовал, как ее пальцы скользнули по его ладони, и на секунду ему захотелось сжать их крепче, удержать, но он не успел.

— Ты с ума сошел? Что это было?

— Что это было? — Он повторил ее вопрос, повысив голос, чувствуя, как внутри закипает глухая злоба. — Я увидел, как ты трогаешь Воронова.

— Я не трогала. Я пожала плечо. Он уезжает, у него травма. Я прощалась.

— Можно было обойтись без прикосновений.

— Это что, ревность, Петрович?

— Нет. — Но он знал, что это ложь. В груди клокотало — не от ее слов, от того, что она стояла слишком близко, что ее палец упирался в его грудь, что она смотрела на него с вызовом, а он не мог отвести взгляд.

— Врешь. Ты ревнуешь. К Даниилу. Который уезжает лечить спину.

— Я не ревную.

— А что тогда? Скажи мне. Что?

— Я не хочу, чтобы ты кого-то трогала. — Он выдохнул, чувствуя, как слова рвутся из горла. — Никого. Только не его.

Арина замерла. Глаза расширились, зрачки увеличились, заполнив почти всю радужку.

— Почему «не его»? — спросила она тише.

— Потому что он… — Мирко запнулся. Горло пересохло. — Потому что он твой партнер по команде. Потому что вы вместе летаете на турниры. Потому что он лучше меня.

— В чем?

— В рейтинге. Он — первая ракетка мира. Я — вторая.

— Ты считаешь, что это единственное, что важно?

— А что важно?

Она подошла еще ближе. Теперь они стояли вплотную. Ее дыхание касалось его шеи — горячее, с мятным привкусом. Она жевала жвачку перед выходом.

— Важно то, что между нами. То, чему нет названия.

— И как же это называется?

— Не знаю. — Она покачала головой. — Но точно не Воронов.

Он провел рукой по лицу. Ладонь была горячей, влажной. Ему хотелось схватить ее за плечи, прижать к стене, поцеловать. Или ударить кулаком в стену. Он не знал. Знал только, что она сводит его с ума.

— Прости. Я погорячился.

— Ты ревновал. К больному, который уезжает.

— Я знаю. Идиот.

Она усмехнулась — не зло, а устало, как-то по-домашнему.

— Ты не идиот. Ты просто человек, который не привык проигрывать. Даже в чувствах.

Он смотрел на нее. Ее веснушки, ее глаза, губы, которые он целовал вчера. Пульс стучал в ушах, мешая говорить.

— Я проигрываю тебе каждый день.

Она молчала. Потом коснулась его руки — легонько, почти невесомо.

Центральный корт Мадрида гудел. Трибуны были забиты под завязку — флаги России и Сербии, крики, хлопки, запах попкорна и чужого пота. Солнце стояло в зените, жара давила на плечи, воздух дрожал над грунтом.

Арина вышла на корт первой. Ракетка в руке — обмотка новая, шершавая, но ладонь уже взмокла. Она вытерла ее о шорты. Ветер шевелил волосы, выбившиеся из хвоста. Она не смотрела на противоположную сторону.

Милица Ковачевич вышла под аплодисменты — в белоснежной форме, с идеальным хвостом и улыбкой для камер. Она помахала зрителям, послала воздушный поцелуй. Арина стиснула ракетку.

Разминка: мячи летали через сетку, глухие удары струн, шарканье кроссовок по грунту. Милица играла ровно, без риска, экономила силы. Арина била сильнее, злее — хотела показать, кто здесь главная.

Судья поднял руку.

— Готовы? Играем!

Милица подавала первой. Мяч взлетел, ударил в корт, отскочил — Арина приняла, отбила в угол. Милица не достала. 0:15. Хорошее начало.

Но потом Милица включила свою игру.

Она тянула время между подачами — поправляла хвост, подолгу выбирала мяч, просила полотенце. Судья делал замечания, но дисквалификацией не грозил. Арина теряла ритм. На брейк-пойнте Милица вдруг подняла руку, показав, что не готова — судья отменил подачу. Арина опоздала, ударила в аут.

— Это специально, — прошипела она.

Милица улыбнулась — ледяной, отточенной улыбкой.

— Я играю по правилам.

— Ты играешь грязно.

— Учись проигрывать, девочка.

Счет пополз в пользу Милицы. 4:2, 5:3. Пот стекал по лицу Арины, щипал глаза. Она вытиралась полотенцем, но руки дрожали. Не от усталости — от злости. От того, что позволяла этой сербке выводить себя из себя.

Первый сет закончился 6:3 в пользу Милицы.

Арина с размаху бросила ракетку на скамейку, села, уставившись в пол. Артем подскочил, что-то говорил про тактику, про то, чтобы не велась на провокации. Она не слышала. В голове гудело.