Его рука скользнула ей под футболку, коснулась горячей, влажной кожи живота. Она замерла — не отстранилась, но вся напряглась: мышцы живота сократились под его пальцами, дыхание остановилось на секунду. Он чувствовал, как бьется ее сердце — часто, испуганно, но она не убрала его руку. Только вцепилась в его плечи сильнее, будто боялась, что он уйдет.

— Я ненавижу тебя, — прошептала она в губы.

— Я знаю.

— Зачем ты пришел?

— Затем, что ты застряла у меня в голове, и я хочу это выжечь.

Она замерла. Посмотрела в глаза. Ее зрачки расширились, заполнили почти всю радужку. Веснушки горели на бледной коже.

Арина сидела на полу своей комнаты, прислонившись спиной к двери. Колени подтянуты к груди, руки обхватывают ноги. Губы саднили — она провела по ним языком, ощутила металлический привкус. Его крови. Своей.

Она не зажигала свет. Только узкая полоска из-под шторы — оранжевая, уличная — ложилась на ковер, на ее босые ступни. В комнате пахло ею — сухим бельем, потом, бессонницей. Но ей казалось, что пахнет им. Мятой, горячей кожей, тем горьким запахом, который остался в ноздрях после того, как он прижал ее к кафелю.

Арина не помнила, как дошла до номера. Коридоры, лифт, ключ-карта — все расплылось, остались только его руки на ее запястьях, его губы на ее губах, его колено между ее ног.

Часы на тумбочке — 2:47. Потом 3:12. Потом 4:03.

Она сдалась в пять утра, так и не сомкнув глаз. Ледяной душ обжег кожу, смыл пот, но не воспоминания. Полотенце пахло стиральным порошком, и она вытерлась наскоро, натянула спортивные штаны и серую футболку. В зеркало не смотрелась — и так знала, что увидит: припухшие губы, красные пятна на шее, тени под глазами.

В коридоре было тихо. Ковролин под кроссовками не издавал ни звука, лампы бра горели вполнакала, разливая по стенам желтый, усталый свет. Воздух пах дезинфектором и чужими духами.

Она подошла к лифту, нажала кнопку.

Пластик был холодным.

Двери открылись. Внутри стоял Мирко. Серый свитер с высоким воротником скрывал царапины на шее — те, что она оставила. Джинсы, кроссовки. Волосы мокрые, под глазами — синие круги, на щеке красное пятно.

Арина замерла. Он — не двинулся.

— Заходи, — сказал он хрипло.

— Лестница есть.

— Три этажа вниз. У тебя матчей сегодня нет, можешь потренироваться.

Она вошла. Двери закрылись. Кабина дернулась, поехала вниз. Они стояли в полуметре. От него пахло гелем для душа — мятным, резким — и его собственной кожей, горячей даже после душа. Она сжала кулаки, чтобы не дрожать.

— Ты не спала? — спросил он, глядя прямо перед собой.

— Не твое дело.

— Под глазами круги, как у панды. У меня тоже. Это мое дело.

— Самовлюбленный идиот, — бросила она, отводя взгляд.

— Сегодня у меня матч с испанцем. Если я проиграю из-за бессонницы, буду знать, кого винить.

— А я буду знать, кого не жалеть.

Лифт остановился. Двери открылись в холл. Запах кофе — горячего, горького — ударил в нос. Мирко вышел первым, задержался на пороге, не оборачиваясь.

— Не смотри мой матч сегодня.

— А я и не собиралась.

— Твои веснушки с трибуны как мишень горят.

Его кроссовки зашаркали по мраморному полу. Через несколько секунд звук стих.

Арина нажала кнопку закрытия. Пластик был теплым от его пальцев.

Час спустя Мирко сидел за столиком у окна. Кофе стыл перед ним — черный, без сахара, горький запах смешивался с запахом моря и выхлопных газов. Он не пил. Смотрел на чашку, но видел ее лицо — запрокинутое, глаза закрыты, губы приоткрыты.

— Ты вообще ешь? — Драган сел напротив, поставил тарелку с омлетом. Жареные яйца, масло, хлеб — запах резкий, слишком навязчивый. — Матч через четыре часа. Нужны силы.

— Не хочу.

— Хочешь или нет — ешь.

Мирко отодвинул тарелку.

— Драган, если я сегодня проиграю какому-то испанцу, я тебя предупредил.

— Ты не проиграешь, — Драган взял чашку Мирко, отпил глоток. Кофе горький, обжигающий. — Потому что эта девчонка не стоит твоей карьеры.

Мирко усмехнулся — горько, криво.

— Она уже стоит. Я не спал всю ночь.

— Я заметил.

— Я думал о ней.

— Я догадался.

— Я хочу ее снова.

Драган поставил чашку.

— Тогда выиграй сегодня. Потом делай что хочешь.

Мирко выпил остывший кофе одним глотком. Горько, терпко, язык защипало. Встал, перекинул через плечо сумку с ракетками, которую Драган принес с собой. Пальцы машинально сжали чехол — там, внутри, ждала ракетка, привычная, своя, с шершавой обмоткой.

Стук в дверь вырвал ее из пустоты.

Короткий, настойчивый. Арина села, не понимая, где она. Рука нашарила телефон на тумбочке — 9:47. Она проспала почти четыре часа.

— Войдите, — крикнула она. Голос сел.

— Ты жива? — Ольга. Голос пронзительный, как звонок будильника.

Арина села на кровати, поджав ноги, обхватив колени руками.

— Не голодна.

— Ты всегда не голодна.

Ольга вошла, оглядела комнату. Запах спертый, как в закрытом шкафу. Чемодан открыт, вещи не сложены.

— Артем с Даниилом на корте. У Даниила матч в 12. У Петровича — в час. Ты на чей пойдешь?

Арина опустила голову, уставилась в простыню.

— Ни на чей.

— Что?

— У меня тренировка в два.

— Тренировку можно перенести.

— Нет. — Она подняла глаза. Взгляд был пустым, но внутри все кипело.

Ольга помолчала, потом спросила тише:

— Что между вами происходит?

Арина отвернулась к стене, сжала пальцы на коленях.

— Ничего. Я его ненавижу.

— Ты краснеешь.

— Аллергия на сербов. — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой.

Ольга вздохнула, вышла. Дверь закрылась — щелчок замка, тишина.

Арина осталась одна. Провела пальцами по запястью — там, где он сжимал. Кожа горела.

Она подошла к окну. Раздвинула шторы — свет ударил в глаза, заставил зажмуриться. Солнце заливало Монте-Карло, море блестело, как жидкое стекло, слепило. Она зажмурилась, но перед глазами все равно стоял он. Его голос: «Не смотри».

Она надела кепку, надвинув козырек на самые глаза, накинула ветровку с капюшоном — будто это могло её спрятать от камер, — и вышла в коридор.

У лифта нажала на кнопку; пластик был прохладным, гладким. Она спустилась на первый этаж, прошла через холл, где в воздухе еще держался запах дорогой косметики и свежесваренного кофе, и ступила на улицу. Жара обожгла лицо, и Арина на секунду прикрыла глаза.

Центральный корт она нашла без труда. Поднялась на трибуны, выбрала последний ряд, в тени под навесом. Кепка все еще была надвинута на глаза, воротник поднят, но отсюда, сверху, корт был виден как на ладони: красный грунт, белые линии, судейская вышка. И он. Сосредоточенный, злой, готовый к бою.

Мирко лежал на кровати в своем номере и смотрел в потолок. Тело не чувствовало усталости. Только пустоту.

Он проиграл.

Полуфинал. Даниил Воронов. Первая ракетка мира. Счет 6:4, 3:6, 7:6. Тай-брейк 5:4 — его подача — двойная ошибка. Мяч ушел в аут на полсантиметра, он видел след от него на грунте, белую полоску, как шрам.

Он все еще чувствовал этот запах корта — пыль, разрыхленная земля, пот, смешанный с кремом от загара. Даже после двух ледяных душей, даже после того, как натянул свежую футболку. Запах поражения не смывается.

Третий час ночи. Отель гудел вентиляцией, где-то капала вода, но на пятом этаже было тихо, как в склепе. Мирко лежал на кровати. Подушка пахла чужим кондиционером — сладковатым, приторным. Он ненавидел этот запах. Он ненавидел все.

Он встал, натянул спортивные штаны и толстовку. Ткань скользнула по горячей коже. Кроссовки он надевать не стал: ноги хотели чувствовать пол.

Босиком он вышел в коридор. Ковролин был мягким, ворсистым, почти бесшумно поглощал шаги. Лампы бра светили вполнакала, разливая по стенам тусклые желтые пятна. Лифт он вызывать не стал — пошел по лестнице. Бетонные ступени холодили пятки, перила были металлическими, гладкими, и на них оседала пыль.