— Иван Николаевич, зайдите! — донёсся по коридору требовательный голос начальника госпиталя, и я тут же развернулся и пошёл на зов.

В кабинете его снова был странный вчерашний гость, только на этот раз в форме. На петлице шинели у него был один рубиновый ромб, над которым располагалась всем известная миниатюра «твоя бабушка мороженое кушает» из того анекдота, когда мальчик спросил папу про то, что изображено на вывеске аптеки. Чаша Гигеи или «рюмка со змеёй». Ванина память сообщила, что петлица означала звание бригадного врача, моя определила это где-то между полковником и генерал-майором. Ого, какого красивого и важного дяденьку к нам замело…

— Ну что, товарищ Николин, не передумали? — поднимаясь с места Николая Сергеевича, спросил он. Со вполне нормальной, человеческой улыбкой шагая ко мне из-за стола и протягивая ладонь.

— Нет, Владимир Николаевич, — вернул я улыбку. И полез, после того как поздоровался, за пазуху.

— А что, планшетов у вас недобор в госпитале? — с напускной суровостью уточнил он, хотя на извлечённую мной пачку листов смотрел вполне хищно.

— Так сапог в бою надёжнее, — не пришло на ум ничего, кроме фразы легендарного комэска.

— Так то в бою, — от того, с какой интонацией он ответил, я чуть не дёрнулся. Но решил, что то чудесное кино, снятое великолепным режиссёром, с настоящими фронтовиками и среди актёров, и среди консультантов, просто очень точно передавало правдивый, настоящий тон военного времени.

Мы расположились за столом, где я, привлекая Покровского, рассказал про ацидофильную пасту. Николай Сергеевич отчитался, что запросы по аптекам направил уже вчера. Бригврач хмыкнул и сообщил, отметив скупо, что это пока информация закрытая, о том, что к обеду доставят сухую культуру из института. Если в течение месяца результаты будут признаны удовлетворительными, то под нужды госпиталя отведут один из экспериментальных цехов молзавода.

Скорость, с какой работал сам Владимир Николаевич и его неизвестное пока ведомство, впечатляли. Но в том, что паста будет давать нужные результаты, у меня сомнений не было.

Подробное описание аппарата остеосинтеза он изучил пристальнее и вопросы задавал профессиональные, и это позволило мне предположить, что бригадный врач с большой вероятностью был хирургом-травматологом. Но и про использование квасцов прослушал очень внимательно, не перебивая, только время от времени поджимая тонкие губы. Возможно, какие-то из моих слов или выражений казались ему странными, хотя я, вроде бы, говорил вполне по-местному, безо всяких там кринжей и космонавтов.

— Оригинальные наблюдения, коллега, очень оригинальные, — резюмировал он, когда я закончил. — В любом случае, мы изучим и ваши результаты здесь, и проведём параллельные, так сказать, контрольные испытания. И почему-то мне кажется, что польза будет. Как считаете?

— Убеждён, Владимир Николаевич, — с максимально возможной уверенностью ответил я, внутренне кивнув. Об этом я и думал ночью.

— Вот! Вот, Николай Сергеевич, какая смена растёт у советских врачей, какая крепкая и правильная молодая поросль! — похвалил меня он, собирая бумаги в свой планшет.

— Сам не нарадуюсь, — отозвался Покровский, но по лицу его это не читалось.

— Ну-ну, — судя по прищуру бригврача, он тону военврача второго ранга не поверил. — Однако, дела не ждут, товарищи. Рад был познакомиться, желаю успехов!

Он пожал нам руки и вышел. В коридоре мелькнул, кажется, Серёга Мальцев, или кто-то из его парней.

— Ну и чего теперь? — как-то неуверенно, даже кисло спросил у меня начальник госпиталя.

— Да всё то же самое, Николай Сергеевич, — задумчиво ответил я, глядя, как вытягиваются в струну водители у полуторок, а к стоящей рядом с ними легковушке пружинистым энергичным шагом подходит бригадный врач. И как Мальцев открывает ему пассажирскую дверь.

— Думаешь? — вообще без энтузиазма уточнил Покровский, наблюдая в соседнее окно за тем, как «Эмка» вылетает из ворот его госпиталя.

— Уверен, — выдохнул я. — Эшелоны ждём в тринадцать и девятнадцать. К отправке один, в половине двенадцатого, там всё готово.

— Это-то понятно, — вздохнул он, обернувшись на своё место, но почему-то так и не подходя к нему. — Остальное непонятно, а как работу работать — яснее ясного.

— А насчёт остального, Николай Сергеевич, мы по ходу дела разберёмся, — кивнул я. — Мне вот, например, почему-то кажется, что теперь запросы по снабжению от «четырёхсотого» будут лучше отрабатываться. И не только по нему.

— С чего взял? — теперь на меня щурился он. Но по сравнению со взглядом бригадного врача, его прищур был как комариный укус по сравнению с выстрелом из винтовки.

— С того, что разрушенное бомбардировкой крыло госпиталя почти восстановили, — начал я объяснять ему очевидное, медленно и спокойно. — Что дров и угля навезли столько, что еле придумали, куда и разложить всё. Что бойцов товарища Мальцева стало не в два ли раза больше за неделю. Вряд ли это мне просто показалось из-за того, что они шустрые, как тараканы, и быстро двигаются. Хотя, шустрые, конечно…

Он смотрел на меня внимательно, и на шутку не отреагировал. Но я уже говорил, что шутник из меня — как из дерьма пуля.

— Я, Николай Сергеевич, сам не знаю и даже предположить не могу, чем всё это закончится и когда. Но твёрдо уверен в том, что пока я несу службу во вверенном вам госпитале, мы с вами вместе обязаны сделать всё возможное для того, чтобы наш «четырёхсотый» был образцово-показательным. Чтоб сюда лучшие врачи приезжали, чтобы отсюда в тыл увозили раненых под лучшим наблюдением из возможных. И чтобы работа тут, какой бы страшной, тяжкой и грязной она ни была, считалась почётной.

— Толково говоришь… А что ты для этого предлагаешь сделать? — он махнул мне рукой на стул и уселся-таки сам на своё место.

— Для начала — сообразить премиальный фонд из наших с вами наградных. Не, всё отдавать не будем, конечно, — на всякий случай предупредил я, заметив, как он начал было приоткрывать рот. Мало ли, какие были у человека планы на эти нечаянные деньги? Я вот на патефон откладывал, и на дом, где можно было бы его слушать…

— Но помимо того, что в «четырёхсотом» вкуснее всего кормят, теплее всего топят и лучше всего лечат, было бы совсем не лишним порадовать персонал чем-то ещё. Детский садик и ясли рядом развернуть, продпайки усиленные выбить людям. Ну и так, деньжатами…

— Эк у тебя всё ловко выходит, — удивлённо проговорил он.

— У нас, Николай Сергеевич. Не у меня. Это наш госпиталь, и нам за него отвечать. А то, что я сказал — это ж самое первое, что на ум пришло, — развёл я руками.

— А второе? — самообладание, расшатанное визитом неизвестного бригврача, кажется, возвращалось к нему.

— Второе? Пару батарей зениток бы нам очень не помешали в округе, — честно ответил я. — Ненавижу я бомбы с некоторых пор. И до этого не любил, а тут и вовсе…

— Да уж, — крякнул Покровский, помрачнев.

Той полуторки с обгоревшей куклой он во дворе не встречал, потому что был в операционной, но это не имело значения. Начальник госпиталя был человеком ответственным и профессионально внимательным, всё, что происходило в «четырёхсотом эвакуационном», знал, даже если не видел своими глазами.

— Насчёт противовоздушной обороны я с Митряшовым переговорю. Думаю, поможет. Иди, Иван Николаевич, работай. Зенитки зенитками, а эшелоны эшелонами.

Мы пожали друг другу руки. Опытный врач и организатор здравоохранения — и странный молодой хирург. Два разных человека, делавших свою работу одинаково хорошо. Я вышел из кабинета и остановился перед закрытой дверью, наклоняя голову то к левому плечу, то к правому, аж до хруста. Мысли, отошедшие на задний план, оттеснённые старшими товарищами, возвращались обратно.

— Вань… — Оксана подошла неслышно. — Поговори со мной, а? Случилось же что-то? А я никак не пойму, что. И переживаю за тебя… За нас…

— Пойдём во двор, — сказал я тихо.