Я огляделся, будто тоже только что озадачился тем же вопросом. Кабинет был пуст, светила лишь настольная лампа, да товарищ Сталин с портрета щурился, глядя мимо меня многозначительно.

— Ну так другой команды не было, вот и стою, — я пожал плечами. — Хотя, пойду, пожалуй, если вы не возражаете.

— Не велено возражать, — кривовато, как мне показалось, улыбнулся Николай Сергеевич. — Велено создать самородку от медицины режим наибольшего благоприятствования. А я и не знаю, как ещё-то. Марципанов, разве, подать?

— Марципанов не надо, — впервые за долгое время усмехнуться получилось совершенно искренне, хоть и тоже криво вышло. — Кстати, насчёт продуктов питания…

Я вкратце изложил Покровскому задумку про ацидофильную пасту, уточнив, не было ли у него знакомых или «руки» в том институте. Он посетовал, что никого оттуда не знал, но рассказал про двух старых аптекарей-энтузиастов, что с первых дней установили с госпиталем вполне себе дружеские отношения, выполняя заказы от «четырёхсотого» первым приоритетом. Пообещал узнать у них про молочные культуры и про возможность изготовления пасты, потому что тоже проникся идеей, понимая, что раненых меньше не станет точно, а вот со снабжением уже бывали двух-трёхдневные перебои.

Видно было, что ему такой работничек, как я, который регулярно влипал в истории и всё время лез не в своё дело, был, мягко говоря, «не в жилу». Но приходилось мириться. Потому что этот «невжильный» работал как двужильный. И снижение показателей летальности, значений в строке «убитые и умершие от ран», по доктору Николину было таким, к какому остальным хирургам оставалось только стремиться. И сильно выправляло общегоспитальную. Это, а ещё слова, какими настоятельно рекомендовали прислушаться и всячески поддержать молодого перспективного доктора здешние и нездешние товарищи с холодными глазами и твёрдыми скулами, говорило о том, что мириться нужно было продолжать.

Я попрощался и вышел. В коридоре было темно и тихо, на душе было примерно так же. Мысль о том, что узнать про патефон могли от Оксаны, не давала покоя.

— Ну чего ты как в воду опущенный-то? — товарищ Смирнова попробовала заглянуть мне в глаза в очередной раз. И снова безуспешно.

Мы сидели на кухне у Зины, куда я пришёл, потому что не хотелось идти в свою пустую келью, которая, как недавно выяснилось, монастырского уединения не гарантировала. Хотелось тепла, света и простого человеческого разговора, пусть и ни о чём, но не клеился как-то даже такой.

— Да отстань ты от него, мать, — пробубнила Зина, перебиравшая на столе какую-то крупу. — Когда мужик такой снулый, как карась, с пруда вынутый, ему вопросы задавать резону нет.

— А в чём тогда резон есть? — огрызнулась Смирнова.

— В том, чтоб мужику не мешать. Он пущай сам думает да сам решает, так всяко быстрее получится, чем сперва тебе свои думки обсказывать, а потом твои ценные на них указания прослушивать, — хмуро отозвалась Плетнёва. — У него проблем-то поболе твоих будет, галоша ты старая.

— Тут ты права, пожалуй, — неожиданно согласилась Оксана, опустив плечи и глаза. Явно удивив этим подругу, брови которой подлетели вверх.

— Чего, даже спорить и ругаться не станешь?

— А резон? Тем, что я вокруг мельтешить стану да хай поднимать, я ему проблем убавлю? Думку решить помогу? — невесело покосилась на неё военфельдшер. — Пойду лучше своими делами займусь, дело говоришь ты, Зин.

И она легко поднялась с лавки, выходя из кухни. Обернувшись на пороге, уже почти из коридора. Чтобы поймать мой усталый, но благодарный взгляд и улыбнуться в ответ, ласково, по-доброму, как она, наверное, очень редко кому улыбалась. Вероятно, от этого мне должно было полегчать хоть немного. Но не полегчало.

Я не ложился. Возможность, пусть даже потенциальную, донести идеи и задумки одного необычного врача до сотен и тысяч других, вполне обычных, терять было глупо. Поэтому к более подробному описанию принципа и механики работы аппарата остеосинтеза добавились свежие мысли, такие как Зинина простокваша, принцип использования молочнокислых культур для лечения гнойных и инфицированных ран и ожогов. А кроме этого — опробованная уже идея применения алюмокалиевых квасцов для лечения окопной или траншейной стопы.

Память ещё в Шульговке подсказала, что из-за сырой погоды, от разбитой обуви, грязных портянок и холода ноги бойцов превращались в гнилое мясо, с которого шкура, даже с вечными крестьянскими мозолями и натоптышами, слезала чулком. Если прибавить к этому грибок и проблемы с гигиеной в ходе осенне-зимнего отступления, а ещё знать, а в моём случае — помнить, что в распутицу весны и осени из-за такой, казалось бы, ерунды из строя выходило до двадцати процентов личного состава, то проблема переставала быть смешной и дурацкой. Тем более, если иметь в виду, что тут ноги обрабатывали марганцовкой или формалином, только усугубляя течение болезни.

Квасцы, которые продавались в любой аптеке и стоили копейки, а ещё использовались, кажется, в кожевенной и текстильной промышленности, смешанные с тальком, крахмалом, да хоть истёртой и просеянной глиной, становились идеальным решением, давая удивительные результаты — кожа прирастала обратно, грибок, который пытались победить месяцами, проходил за четыре-пять дней. Примеры этого, живые и здоровые, были и тут, когда ещё в Шульговке я вспомнил про этот древний «бабушкин» метод и мимоходом поставил на ноги целое отделение, прорвавшееся из-за Днепра, но поголовно, так сказать, обезножевшее.

Для того, чтобы придать задумке «научный вес», пришлось будить Катю Белову, выяснять, не осталось ли у неё записей. Несколько десятков случаев я «восстановил по памяти», выделив их в отдельную группу и честно указав, что данные наблюдения историями болезней не подтверждены и вряд ли могут быть проверены, потому что Ванин родной четыреста сорок девятый горно-стрелковый полк почти в полном составе лежал по ту сторону Днепра, под Уманью. Выдумывать-сочинять какую-то массовую статистику не стал, потому что был уверен в том, что всё, написанное мной за эту ночь, будут внимательно и придирчиво изучать и испытывать очень ответственные товарищи от медицины, и не только от неё. И в эффективности этого метода я тоже был уверен полностью, как и в том, что в самое ближайшее время копеечное решение сможет помочь тысячам бойцов Красной Армии.

Расписал, взяв из записей Беловой, протокол «КУЛАК» и кратко, но наглядно — принципы и схему первичной военно-полевой сортировки раненых, отметив, что автором методики был не абы кто, а сам Николай Иванович Пирогов. Хотя я читал где-то, кажется, что ему идею эту предложил тогда профессор Киевского университета Христиан Яковлевич Гюббенет. Там ещё какая-то история была насчёт того, что идею подал немец, пусть и говоривший по-русски подданный Российской империи, учившийся в Риге и Юрьеве-Дерпте, а подхватил и развил русский академик. Такое случалось и раньше, и позже — обычное дело, когда у истоков какого-то открытия стоят разные по статусу люди, и один получает очередной орден и личную благодарность Его Императорского Величества, а второму жмут руку коллеги. Хотя, если память не врала, сам Николай I на докладной министра написал о том, что присутствие Гюббенета в Севастополе считает весьма полезным. В любом случае, вне зависимости от авторства, методика работала и спасала жизни русских солдат. Но «Пироговские ряды» ещё и звучит гораздо лучше, чем «Гюббенетовские», и сомневаться во вкладе гениального врача Николая Ивановича в отечественную и мировую хирургию не просто глупо, а как-то даже постыдно.

За этой работой я просидел до самого подъёма. Керосинка коптила, спина ныла, но дело шло. И когда за дверью послышалось шарканье ног в больничных тапках и перестук костылей, говорившие о том, что народ потянулся на завтрак, я сложил небольшую стопочку листов вдвое и убрал за пазуху.

На обходе всё было штатно, кроме того, что Оксана по-прежнему молчала, поглядывая на меня как-то странно. Робкий и какой-то жалобный взгляд от геройской товарища Смирновой воспринимался очень неожиданно, почти не воспринимался даже, я бы сказал. Но поговорить возможности пока не подворачивалось, и это злило неимоверно. Поэтому, наверное, глядя на меня, все раненые сегодня как-то очень лаконично отвечали на вопросы, а про то, чтобы начать жаловаться, и вовсе забывали. Видимо, красноглазое мятое серое лицо доктора Николина к беседам как-то не располагало.