Я поднёс её к лицу Любы, отметив, что у неё губы были синими не понарошку, как у Березина. Даже в ноздрях курносого конопатого носа слизистая была синеватой. И ногти тоже синели. А еле заметное пятнышко на зеркале подтвердило поверхностное дыхание, тоже едва уловимое, редкое, аритмичное.

Проведя ладонями по телу, нащупал что-то в кармане, вытянул не глядя, передавая Оксане.

— Из-под Веронала, Вань. Пустой, — прошептала она.

Так. Барбитураты. Смертельная дозировка, если память Вани не врёт, 4–5 граммов. Вряд ли в пузырьке было меньше. И сколько она тут пролежала, я сейчас не выясню, некогда. И времени опять почти не осталось.

— Процедурку ближнюю. Готовь физраствор, два кубика кофеина и глюкозу, бегом!

Когда фраза закончилась, я поднялся с Любой на руках, лёгкой, почти невесомой. Руки болтались — мышечная атония. Кожа была точно холоднее моей — гипотермия. Оксаны в дверях уже не было, а в коридоре поднимался шум.

Кома, угнетение дыхания, сосудистый коллапс. Про то, что в таких случаях острых отравлений препаратами положен форсированный диурез, в этом времени, кажется, не знали. Но я знал, и это обещало рыжей хохотушке ещё один шанс.

— Глюкозу струйно, двадцать сразу, кофеин подкожно, — скомандовал я обступившим Любу девчатам.

А сам взялся за систему с физраствором. Игла нашла вену под белой кожей, усыпанной веснушками, мгновенно, рука открыла зажим на максимум, так, что пузырьки во флаконе побежали снизу вверх густо, а уровень, кажется, стал снижаться на глазах.

— Быстро как, — ахнула Маруся. Но пояснять я не стал. Не было времени.

— Соду, две столовых с горкой, — перебил я. — Зонд!

Три литра воды попали в Любу через зонд. В мути промывных в тазу показались хлопья не растворившегося в желудке Веронала.

Ванина память робко напоминала, что при барбитуровой коме предписывалось вводить кофеин, коразол и стрихнин. Но вот про пикротоксин он, в отличие от меня не знал.

— Пикротоксин, ноль-один, пять кубиков сейчас, ещё пять через десять минут, дальше каждые пятнадцать минут, — Катя уже звенела ампулами в аптечном шкафу, кивая, давая понять, что услышала, поняла и запомнила.

Пульс стал полнее через три минуты после первой инъекции. Дыхание чуть подросло, пятно на зеркальце было уже заметнее.

— Грелки, срочно! К ногам и подмышки.

Ведро с кипятком появилось в двери как по волшебству. То, что висело оно на вытянутой руке, и Марусе до него еле получилось дотянуться, сразу дало понять, кто был спасительницей. Зина, приди нужда, и два полных ведра так могла удержать, наверное.

— Внимательнее, сама не ошпарься! Так Любе легче не станет, — напомнил я.

— Под руку не говори, мать-то… — пробурчала Оксана, забирая у Климовой и ведро, и воронку.

— Пульс падает! — Катя подняла глаза.

— Давление?

— Сто семьдесят на девяносто!

Я поднял оба века. Зрачки были разными по размеру. Как по учебнику: один широкий и на свет не реагирует, второй узкий, как и был. И это на фоне рефлекса Кушинга, вазопрессорной реакции, когда при низком пульсе растёт давление. И всё это вместе даже не говорило, а просто кричало об отёке головного мозга.

— Глюкозу, быстро! Скальпель!

Гадство. Ей бы диуретик мощный, но их пока не придумали. Зато кровопускание, в том числе для снижения внутричерепного давления, придумали уже давно.

Я выделил вену на предплечье, рассёк и направил кровь в измерительный сосуд, подставленный Катей. Почему-то я был уверен, что она закусила губу, хотя под маской этого и не было видно.

Маруся делала очередную инъекцию пикротоксина, когда у Любы начались судороги.

— Предельная доза, прекращаем! — прозвучало резко, Климова выдернула иглу так же. На белой коже показалась кровь.

— Сколько вышло? — я склонился над рыжей, прижимая её к столу. Судороги были не особенно сильными, но общей картине умиротворения не добавляли.

Девочка с косичками и конопушками, которые сейчас смотрелись на белом лице оспинами, подрагивала, обложенная грелками. В одну руку и одну ногу вливались глюкоза и физраствор. Из другой руки выливалась кровь. Про неё я и спрашивал.

— Двести, — напряжённо отозвалась Оксана.

— Предупреди когда триста будет, закроем, — многовато, конечно, она вон какая миниатюрная, но кровь потом ещё выработается в организме. Если давлением ствол мозга ей не выдавит в большое затылочное отверстие. Тогда не выработается уже ничего.

Судороги прошли. Я осторожно убрал руки и проверил зрачки, узкие, но зато одинаково узкие. Значит, отёк убрать удалось. Ванина память притихла восхищённо. Я хмыкнул, вспомнив о том, как настоятельно она предлагала от судорог сделать клизму с раствором хлоралгидрата. А ещё говорили, что в прошлом не всё было через задницу…

— Двести восемьдесят, — серые глаза военфельдшера не пропустили момент.

— Убирай, — велел я, завязав подведённые под вену заранее лигатуры. — Шовный. Как она?

— Пульс шестьдесят восемь, слабый, — отозвалась Маруся. Ну хоть не нитевидый, и то хорошо. И что он в принципе есть. — Давление сто двадцать на восемьдесят.

Ох ты, как у космонавта, как в моём времени говорили. Главное, не ляпнуть об этом сейчас.

— Отлично. Продолжаем капать. Катетер мочевыводящий. Какие есть? — продолжая шить кожу на бледном предплечье, спросил я.

— Стеклянные и резиновый, Нелатона, — конечно, Катя знала и тут всё лучше всех.

— Давай Нелатона. Судорог больше быть не должно, но проверять не хочется, — кивнул я, завязывая очередной узел. Думая о том, что во всей этой суматохе заметил, но не успел обдумать-оценить что-то важное. Что-то очень важное. Вроде бумажки с ювелирными буквами в левой руке у милиционера. И от этого стало холодно спине.

— Бинтуем, — отходя от стола, я снова и снова прокручивал в памяти недавние события.

Склад? Нет. Здесь, на столе? Теплее. Когда смотрел зрачки? Когда резал кожу? Когда её белое безжизненное покрытое веснушками тело обкладывали грелками? Горячо… Горячо… Тело? Грудь? Форма которой была не такой, какой должна была быть!

— Доктор, всё в порядке? — то, как спросила Оксана, давало понять: нет, что-то совершенно точно не в порядке. Тут никто не привык к тому, чтобы Николин так столбенел после работы.

Сухие, потрескавшиеся губы рыжей Любы дрогнули. Веки чуть приоткрылись, но глаза смотрели в пустоту, не фокусируясь. Шёпот был едва слышен, но после вопроса Смирновой в процедурной стояла такая тишина, что хриплые слова прозвучали неожиданно отчётливо:

— Ich bin ganz alleine geblieben. Die Operation ist in Gefahr. Dringende Evakuation ist notwendig.

Всё. Горячее некуда. «Обожжёшься!!!», как кричали в детстве в той игре.

— Что она сказала? — Катя и Оксана выдохнули вопрос хором. Маруся только таращила глаза.

— «Я осталась совсем одна. Операция в опасности. Нужна срочная эвакуация», — перевёл я глухо, не узнавая собственного голоса.

— Это чего, Вань? — от неожиданности Оксана назвала меня так при всех. Впервые.

Обычно она строго соблюдала субординацию, не только при посторонних, но и при своих — «Иван Николаевич» или «товарищ военврач». А тут вдруг вырвалось, но никто, кажется, даже не заметил. Все смотрели на Любу. На ту, что ещё минуту назад была своей, нашей санитарочкой, рыженькой хохотушкой с косичками. А теперь оказалась не пойми кем — то ли ядовитой змеёй, то ли особо опасным преступником.

— Коля! — повысил я голос, зная, чувствуя, что он там, за дверью. Не ошибся.

Дверь открылась мгновенно, Чарный шагнул в процедурную, готовый к чему угодно, судя по привычно хмурому лицу. Когда его взгляд упал на Любу, глаза его на мгновение расширились. Но только на мгновение — потом лицо снова стало бесстрастным.

— Сюда всех Серёгиных. Бегом. Глаз c с неё не спускать, не моргать даже, — велел я. — Это она.

Про «не моргать» он тут же приступил к выполнению. Такие глаза просто так не закроешь. Я даже подумал некстати, как они на лице-то у него уместились, как не выпали то ещё, когда он кивнул отрывисто и исчез в коридоре.