— А ваше удостоверение покажите, товарищ? — вопрос выкатился из меня будто самостоятельно, без участия мозга, удивив не только милиционера, но и меня самого. Смирнова с Чарным быстро переглянулись, и по их лицам я понял: не меня одного он удивил, этот вопрос. Но я смотрел не на них, а на правую руку, которой тот принял документы. На ней не гнулись указательный и средний пальцы, а на тыльной стороне кисти был большой шрам. Ножевое? Или он, как в цирке, пули ловил?

— Пожалуйста, — милиционер, кажется, тоже растерялся.

Неловко, держа в одной руке все наши справки, другой он вытянул из нагрудного кармана книжечку и одним движением придвинул ко мне, раскрывая. Наверняка рассчитывая продолжением того же самого движения схлопнуть её перед моим носом и убрать обратно. Но всё пошло не так.

Наверное, он что-то понял по моему лицу. Справки выпали из правой руки, а левая метнулась к кобуре.

Моя правая выстрелила сама.

Да, со времён секции бокса прошло очень много времени, притом неожиданно, вперёд. Но некоторые навыки, как выяснилось, не забываются, даже если применять их приходится другому телу. Классический правый прямой, короткий, резкий, без замаха. Точно «в бороду».

Глаза милиционера помутнели, и он свалился бы навзничь, если б не Коля, подхвативший его за отворот шинели и удержавший бритый затылок над бордюром. Правая рука Чарного зажала левую, которой было извлечено упавшее в грязь, рядом с нашими справками, удостоверение. Оксана в это время вязала сотруднику ноги в коленях своим ремнём. Всё-таки мне с ними очень повезло.

— Пояснишь, пока нас не расстреляли? — как-то скучно уточнил Чарный, перетягивая за спиной локти милиционера милицейским же ремнём.

— Глянь удостоверение, — еле выговорил я. Костяшки правой саднило, и я машинально встряхнул кистью.

— Да ла-а-адно, — кажется, на вдохе протянул он, вглядываясь в раскрытую книжечку.

— Вы опять за своё⁈ Поподробнее можно? — Смирнова сидела на сапогах лежавшего, и выглядела злой, как ведьма. В руках у неё уже был милицейский Наган.

— Не может быть, — не внёс ясности Коля, тараща глаза то на меня, то в удостоверение.

— Сам охренел, — совершенно искренне признался я.

— Я щас пну, Вань! — устала ждать деталей Оксана.

— Это тот наш сто тринадцатый, Пална! — выпалил Чарный. — Тот самый «Иванов», что с эшелоном вроде как прибыл, а вроде как и нет!

— Тво-о-ою-у-у то ма-а-ать… — она, видимо, хотела прижать руки к щекам, но забыла, что в одной из них — револьвер. Хорошо хоть, не оцарапалась. И не пальнула.

— Коль, Мальцевские ещё рядом есть? Или чьи угодно? — я быстро оглядел улицу. — Нам этого деятеля втроём, боюсь, не удержать долго. Его сам Березин опасался.

Я смотрел на лежавшего так мирно диверсанта экстра-класса и слизывал кровь с костяшки правой руки. Не те навыки, конечно, у Ваниного тела, не те. Но хоть пальцы не сломал.

Двое ребят Мальцева и сам Серёга появились буквально через пяток минут в сопровождении Коли, который сперва долгих несколько секунд раздумывал — бежать за помощью самому или послать Смирнову. Мысли эти были явно мучительными, по лицу было видно: и меня из виду выпускать тревожно, тем более над телом милиционера оставлять, и Оксану Палну посылать, видно, опасался. Такая сама кого хочешь пошлёт — устанешь идти.

— На два шага от него, — это нам обоим. — Взведи и держи, — это уже Оксане, поднимавшейся и отходившей с револьвером. — Я мухой! — это опять двоим.

Ещё через две-три минуты после их спешного прибытия, свистки других милиционеров, уже настоящих, дали понять всем возле Первомайской площади, что у каждого есть важные дела дома, — улица стала стремительно пустеть, становясь свободнее и просторнее. Когда подлетевшая с юзом чёрная «Эмка» укатила разведчиков вместе со связанным намертво трофеем, народу на быстро темневшей Советской почти не осталось.

Мы не торгуясь купили у бабушки Семёновны все последние оставшиеся семечки и пошли обратно. Оксана пригласила её заходить к нам, в «четырёхсотый», пообещав узнать насчёт работы и жилья при госпитале. Старушка мелко крестила нас вслед.

— Рассказывай, — велел не выходивший из роли и из палаты Березин.

Коля изложил сухо, вполне в духе докладной. Или, скорее, объяснительной, где как мог меня превозносил и выгораживал, а сам готовился понести заслуженное наказание за то, что он, разведчик, проворонил опасность, и отмахиваться от неё пришлось золотым рукам доктора Николина. Про которого говорили ещё в Харькове, что он малость пришибленный, но, видать, ошиблись.

— А он ему с правой как щёлкнет! То есть поднесёт! То есть, извиняюсь… Доктор нейтрализовал противника прямым ударом правой руки в область лица, — эмоции докладчика иногда пробивались, но тут же забивались обратно. Иногда безуспешно:

— Ну как копытом же, товарищ майор государственной безопасности! Бац — и «стряхнул лампочку» падле, я извиняюсь…

— Ладно, достаточно. Потом письменно изложишь, — прервал его улыбавшийся Березин.

Улыбка не покидала его лица с той поры, как он прослушал что-то в чёрной телефонной трубке — аппарат провели к нему в палату в первый же вечер.

— Теперь ты, Ваня.

Я рассказал всё, добавляя те детали, что мозг оценил уже после того, как отдал команду вырубить «милиционера». Про рост под метр семьдесят, про голубые глаза, про то, что документы тот доставал левой, переученной рукой, а не правой, травмированной во взрослом возрасте. И отдельно — про сам документ, заполненный тем самым мелким бисерным почерком, который уже проверил, как выяснилось, столичный эксперт. И признал одну и ту же руку. Левую.

— Ну что, пора выздоравливать, Андрей Ильич? — предложил я деду, закончив рассказ.

— И тебе не хворать, Ваня. Странно — вроде другому по балде-то вделал, а глупить сам взялся, — ответил он с ехидной улыбкой.

Я только что по лбу себе не треснул. Конечно, ещё ведь женщина была и оставалась не выясненной. Значит, и опасность никуда не пропала.

— Ладно, не казнись так. На нервной почве ещё не такое люди отмачивали, — «пожалел» меня старик. — Ты лучше порадуйся за то, что на конце той ниточки в Воронеже, по которой нас дружок твой пухлый, Аполлинарий, провёл, крупная рыба попалась! И что Муртазин сознался, что от левши этого фашистского ампулы он лично получал. А Николай Сергеевич, как только увидел упаковку, сразу отобрал и нам сигнализировал. Так что вполне удачно всё складывается, Ваня!

— Удачно всё сложится, когда последнюю эту тайную дрянь из госпиталя тоже к вам свезут, на Энгельса, — хмуро буркнул я. Хотя за Покровского радовался от всей души. Хорошо, что не ошибся в нём.

— Ну, это уж дай срок, Ваня, дай срок. Не зря ж мы тут, как ты говоришь, одно дело делаем? — ухмыльнулся он, и в его глазах снова мелькнула та самая хитринка.

Дверь распахнулась, и наплевав на вскинутые стволы ТТ, сразу на все четыре, влетела Оксана с таким лицом, что у меня сразу сжались кулаки, и от боли в правом пришлось поморщиться.

— Ваня, беда! Любаня, санитарочка, умирает!

Я вылетел из палаты вслед за ней.

Люба лежала между стеллажами дальнего малого аптечного склада, куда заходили раз в два, а то и три дня. Та самая рыженькая синеглазая санитарка с косичками, что рвалась на крыльцо во время ночного боя, та, которая уверяла, что я перелил танкисту Воронову всю кровь до последней капли. Теперь она лежала без сознания, и лицо её было бледно-серым, как старая штукатурка.

— Когда? — бросил я, падая на колени рядом с ней.

— Только что. Я зашла — она лежит. Я за тобой сразу.

Пульс прощупывался еле-еле, и вряд ли набрал бы больше полусотни ударов в минуту. Поднятое веко показало мне суженный зрачок на синей радужке, который на свет почти не среагировал.

— Зеркало, — я вытянул руку по привычке, как в операционной, и удивился, когда через пару секунд всего в неё легла пудреница, открытая.