Я замолчал, понимая, что говорю слишком сложно. И что про «избежать ампутации» погорячился — минно-взрывные давали такие повреждения, что никак ты не избежишь. Но он уже не слушал — он набрасывал в извлечённом из-за пазухи блокнотике в потрёпанной дерматиновой обложке какие-то пометки: марки стали, диаметры резьбы, количество отверстий.

— Дай дней пять, доктор, — сказал он наконец, поднимая глаза. — Попробуем с мужиками. Дело-то доброе, полезное. У меня самого отец, Танюшкин дед, с первой германской без ноги вернулся. А так, глядишь, и на обеих был бы.

Как угадал я, выходит, с теми ампутациями. Мы пожали друг другу руки, я проводил его до двери, хотя там и было-то от силы шага полтора, и в этот момент нас едва не сбили с ног две запыхавшиеся фигуры — Света Костакова и Катя Белова. Глаза у обеих горели, и они завопили в один голос, хором, но разное:

— Там предисполкома привезли!

— Гаврила в себя пришёл!

Как в том анекдоте про выигрыш ста рублей в преферанс, оказался не председатель, а второй секретарь, и не облисполкома, а горкома. Его порезало осколками оконного стекла. Он, как рассказали мне потом, услышав сигналы воздушной тревоги и первые разрывы, не побежал в укрытие, а бросился к окну и отодвинул тяжёлую портьеру светомаскировки, чтобы своими глазами увидеть зарева над Тамбовом. Бомба упала перед домом, и взрывная волна вынесла все стёкла, превратив их в тысячи осколков. Часть из них убедительно сообщила ответственному товарищу, что когда бомбят — надо сидеть, а лучше лежать в ванной, под защитой толстого чугунного бортика, за закрытой дверью, а не совать морду в окно.

Но об этом я узнал позже. Потому что когда Света и Катя выпалили свои новости, сразу рванул к Тимофееву. Это было куда важнее всех «предов» всех исполкомов вместе взятых.

В палате было тихо. Только ходики на стене тикали и слышалось ровное, спокойное дыхание старшины полковой разведки. Он лежал на спине, голова чуть приподнята на подушке, глаза открыты. Увидев меня, Гаврила моргнул медленно, осмысленно, не так, как моргают «загруженные» в реанимации. Я подошёл ближе, взял его за запястье, нащупал пульс.

— Здорово, Ваня! — еле слышно, одними губами, сказал сибиряк. Голос его был хрипло-шелестящим, слабым, слышалось, что говорить ему было тяжело.

— Молча лежи, Гаврила Ильич, — перебил его я, не удержав улыбки. — Швы разойдутся — вся работа моя псу под хвост. На тебя одних ниток извёл столько, что можно было костюм пошить. С отливом.

Я осторожно приподнял край салфетки, прикрывавшей шов. Брюшная полость была ушита, насколько это было возможно при перитоните. Сверху, прямо на рану, толстым слоем был насыпан стрептоцид, прикрытый марлевой салфеткой. Я осторожно счистил остатки порошка, проверяя, нет ли признаков нагноения. Края раны были розовыми, без некроза, без гнойных затёков.

Двое суток назад мы вдували этот самый стрептоцид специальной грушей прямо в распахнутую брюшную полость Гаврилы. Белое облако порошка повисало над столом, оседая на стенках ран, на петлях кишечника, на печени. Это было единственное, что мы могли противопоставить инфекции в тысяча девятьсот сорок первом году. Никаких антибиотиков, никакого пенициллина, только сульфаниламиды. И то, что этого оказалось, кажется, достаточно, было очередным чудом.

— С отливом — это хорошо, — напряжённо проговорил он.

Намёк я понял быстрее, чем Катя, счастливо-восторженным столбиком замершая в ногах. Взял из-под кровати судно и положил под одеяло, приподняв таз раненого, отметив, как сильно он похудел. Тимофеев покосился на Белову.

— Кать, сходи за Оксаной и Зиной. Если не заняты — пусть придут, порадуются за героя, — попросил я, и она выскользнула за дверь.

— А ты другой раз не терпи и не стесняйся, — сказал я, когда мы остались вдвоём. — Тут каждая девчонка уже такого навидалась, что их ничем не удивишь. А уж тем, что лежачие под себя журчат, тем более. Они их и моют, и выносят за ними.

На исхудавшем лице старшины, прямо поверх счастливого облегчения, проступил неожиданный румянец.

— Да знаю я, а всё одно как-то неловко…

— Неловко, брат, в почтовый ящик гадить, — ответил я, убирая судно.

Он хмыкнул, но тут же сморщился от боли.

— Тьфу ты, тебе ж нельзя… Хоть обратно гони Оксю с Зиной-то, а то насмешат тебя, а ты и лопнешь, как тот пузырь.

Я ещё раз внимательно присмотрелся ко шву. Нет, не должен был лопнуть.

— Куда это нас гнать? И так как настёганные примчали! — выпалила Оксана, вбегая в палату. Запыхавшаяся, румяная, счастливая — видать, сразу сорвалась, как только Катя успела сообщить новость.

Зина, судя по тяжёлым шагам в коридоре, неумолимо мчала следом. Я услышал её приглушённый голос издалека: «Да погоди ты, Пална! Скачет, как коза, ёксель-моксель!»

— Что там? — спросил я Оксану первым делом.

— Нормально всё, Вань, тяжёлых нет, потом расскажу.

Она подошла и села рядом, как-то легко и по-хозяйски поправив мне шапочку. Брови Тимофеева поползли вверх. Он вряд ли ожидал от суровой военфельдшера Смирновой таких проявлений ласки и заботы.

— А ты морду-то расслабь, Гавря, тебе напрягаться нигде нельзя, тебе покой прописан, — поучительным тоном велела Оксана, перехватив его удивлённый взгляд.

— У вас тут, пожалуй, расслабишься, — пробурчал он, переводя глаза с неё на меня. — То бомбят, как на фронте, то вообще вон чудеса какие-то творятся…

— Чудеса — это к нему вон, к Ване, — с довольной улыбкой кивнула она в мою сторону. — Доктор Николин продолжает угля давать. Тебя спас так, что самому Бурденке у него учиться да учиться. Остальные все военврачи по три карандаша уж стёрли, записывая за ним. Волшебник, а не хирург.

— И чего, жить буду? — перевёл взгляд на меня старшина.

— Ну, это смотря с кем, — в дверях уже стояла запыхавшаяся Плетнёва, и голос её вызвал на лице Тимофеева такую широкую улыбку, что аж приятно было посмотреть. — Если к чужим бабам лезть не станешь, то, глядишь, и поживёшь ишшо чуток. Тут вон давеча плюгавый один Оксю вздумал на танец пригласить, а она уж к Ване летела горлинкой. Так она ему так сплясала, что напрочь всю эту содрала… Как её, заразу, Оксь?

— Надкостницу, — довольно улыбнулась Смирнова.

— Воистину чудеса, — поражённо прошептал Гаврила, переводя взгляд с меня на Оксану и обратно.

— А то! — подхватила Оксана, не давая ему опомниться. — Митяй-то вон Козырев за несколько дней до тебя прибыл с эшелоном, да тоже возьми да надумай помирать. Ну а чего с него возьмёшь — пуля в голове! Настоящая, ага. Была. Ваня вынул. Жив Митька, на костылях уже скачет. Скоро и до тебя доковыляет.

Она смотрела на меня с такой гордостью, что мне стало неловко. Гаврила же только моргал, переваривая информацию.

— Ну хорош уже, засмущала всего, — нахмурился я сурово. — Смотрите мне, Гаврилу Ильича сильно не смешить и не щекотать, а то я вас знаю!

Женщины враз надели скромные лица — Оксана опустила глаза, Зина сложила руки на переднике, как примерная ученица. От этого Тимофеев только фыркнул. Видимо, образы шли сильно вразрез со всем тем, что он знал про Смирнову с Плетнёвой.

— А ты не фыркай лишний раз, — предостерёг я его. — Если всё хорошо пойдёт, послезавтра ещё раз выпотрошу, промою, как Оксана говорит, весь ливер с хлорочкой, и зашью уже окончательно.

Он притих, глядя на меня с некоторой опаской. Я продолжил, стараясь, чтобы голос звучал буднично, но убедительно:

— А чего ты таращишься? У тебя там внутри жуть чего творилось, проверить надо. Пока-то шкура на тебе только снаружи, как плащик, считай, запахнута, а под ней срам один. Так что не смеяться, пальцами не лазить, не шевелиться и даже чихать-кашлять нельзя. Держись теперь как-то. Рад, что ты живой.

Последняя фраза вырвалась честной и искренней, от души. Я не планировал её говорить, но она «сказалась» сама. Слева шмыгнула носом Оксана, за спиной глубоко и шумно, как-то по-коровьи, вздохнула Зина.