— Товарищ Николин… Товарищ Николин, уделите минуту? — когда говоривший подошёл ближе, я узнал его. Тот самый кавалер в пенсне, по которому так ловко оттопталась моя Окся. И от этой простой, появившейся как-то легко и привычно, мысли на лице сама собой появилась улыбка. И явно смутила этого, с вывешенным локотком.

— Что-то не так? Я странно выгляжу? — он начал оглядывать себя с ног до головы, крутясь, да так, что едва не зарядил загипсованной рукой в стену.

— Нет, с вами всё в порядке, товарищ, это я о своём подумал. Что у вас за вопрос? — левой ладонью я уберёг его локоть от того, чтобы треснуться.

— А? Да… Даже не вопрос, —он перестал крутиться и неловко снял левой рукой пенсне, пытаясь протереть его краем больничной пижамы, явно волнуясь.

— Вы успокойтесь, товарищ, вдохните поглубже, вот так. И не спеша, по порядку, —помог я ему собраться с мыслями.

— Спасибо, доктор… то есть товарищ Николин, — загипсованный усадил пенсне обратно на нос. Вышло кривовато, чуть комично, как и вся странная ситуация. — Видите ли, тут давеча… то есть намедни…

Дисциплинированно вдохнув и выдохнув ещё пару раз, он изложил-таки:

— Накануне бомбардировки вражеской авиацией имело место быть некоторое недоразумение. Я был введён в заблуждение. Фраппирован, так сказать.

Я поднял бровь. Вот уж какого слова не ожидал услышать в сорок первом в коридоре госпиталя, так этого.

— Дама… то есть товарищ военфельдшер в зелёном платье поразила меня в самое сердце, в связи с чем я позволил себе ангажировать её на танец…

Я поднял и вторую. Не больной, а какой-то кладезь дореволюционной риторики.

— Я тогда не был осведомлён о том, что это ваша невеста, товарищ Николин. Я приношу свои извинения за ошибку, которая могла быть расценена, как бестактность. Такой афронт…

Он, кажется, действительно переживал. Ну, так получить по надкостнице, да от самой железной Оксаны Палны, как и ходил-то ещё. А вот слова про невесту давали понять, что слухи в «четырёхсотом» разлетаются пулями, куда быстрее, чем я мог предполагать. Хотя, если из закрытых комнатушек закрытая информация долетала аж до самой Москвы — чему удивляться?

— Не волнуйтесь, товарищ, я ни в коем случае не в претензии, — развёл я ладони, прерывая, или скорее пробуя прервать суматошный поток этих ретро-извинений.

— Я клянусь впредь… Не повторится! — частил тот.

— Так. Этот вопрос мы уже разъяснили. Ещё есть? — придав голосу нужную твёрдость, уже по-настоящему перебил я. Помня, что такие будут путаться и повторяться до тех пор, пока не выдохнутся окончательно.

— Нет, — растерянно выдохнул он.

— Великолепно. В этой связи считаем инцидент исчерпанным и возвращаемся к работе, — привычная мне формулировка «подвесила» загипсованного.

— К какой? — он удивлённо захлопал глазами.

— К нашей. Я — к операциям и лечению раненых, вы — к ускоренному выздоровлению и возвращению в строй Рабоче-Крестьянской Красной Армии, — да, с такими, а тем более в этом времени, проще и эффективнее всего было говорить неопровержимыми тезисами, и лучше даже лозунгами.

— Совершенно верно, товарищ Николин, — он в меру сил принял строевую стойку и развёл сутулые плечи. Точнее, одно плечо, то, которому не мешал гипс.

— Для выздоровления необходимо строго соблюдать режим и хранить коммунистическое спокойствие, — очень к месту пришла на ум фраза, которой начальник госпиталя «обесточил» вышедшего из наркоза второго секретаря горкома.

На этого товарища она тоже подействовала так же — он замолчал и вытаращил глаза. Разумеется, тут же уронив пенсне, которое я машинально поймал и положил ему в левую ладонь. По плечу тем киношным жестом хлопать не стал.

И в это время с другого конца коридора донёсся вой. Точнее — звук, средний между стоном и скулением, какой издают тогда, когда покидает терпение и последние силы для того, чтобы мириться с болью. И тогда глухое мычание переходит сперва в стон, а потом и в крик.

— Николин! Зовите Николина! — долетели следом женские голоса.

И я бросился туда, оставив загипсованного с открытым ртом. Понимая, что работа — вот она, сама пришла, не вставая с койки.

На раненом лежали Света Костакова, Маруся Климова и Катя Белова. Первые две причитали в голос, умоляя миленького потерпеть, как сандружинницы из старых фильмов про войну, а последняя пыталась одной рукой дотянуться до почкообразного лотка на тумбочке, в котором лежал под салфеткой уже набранный, судя по выдвинутому поршню, шприц. Я подхватил его, фиксируя руку хрипло вывшего и бившегося бойца.

— Не успела я, Иван Николаевич, чуть-чуть не успела, несла же уж, — виновато пробормотала Катя.

Я только головой дёрнул, давая понять, что сейчас не до оправданий и пояснений. Когда под руками и даже телами колотится обезумевший от боли человек — вообще не до чего.

Приступ прекратился, обезболивающие в этом времени, как я всегда помнил, были убойными. Во всех смыслах этого слова. Девчата осторожно убирали руки с раненого, поправляя на нём одеяло, из-под которого торчала перебинтованная, испятнанная йодом и кровью, культя левой ноги.

— Ну вот как же оно так-то, — едва не плача, спросила Костакова. — Нету же уж ноги-то у него, нечему, вроде, болеть? А он вон как мучается, бедненький…

Бледные, хоть и вспотевшие от напряжения лица, её и Маруси, смотрели на то, что осталось от конечности раненого. Сантиметра четыре под коленным суставом. Молодого парня, которому было от силы лет двадцать.

— Катя, собери мне сведения, сколько у нас ампутантов сейчас всего. С разбивкой на три группы: в первой — ниже локтя или колена, одна конечность, во второй — выше, одна тоже, в третьей — множественные.

Смотреть на притихшего после инъекции парня было тоже больно, даже мне. Он лежал, разметавшись по койке, и теперь, не искажённое болью, лицо его казалось совсем детским, несмотря на щетину, на задубевшую от ветра и Солнца кожу, несмотря на то, что ему наверняка уже довелось пережить за эти несколько месяцев войны. Я много видел и ещё больше слышал и читал про таких, которые до последнего борются с фантомными болями в утраченных руках или ногах. Кричат по ночам, сжимая культю, требуя у санитарок сделать укол в пальцы, которых давно нет. А потом… Потом проигрывают. Потому что победить смерть нельзя, можно только обмануть.

— Сейчас, минуточку, — вернула меня из памяти в реальность Белова.

Судя по закушенной губе и расфокусированному чуть взгляду, она прямо сейчас сводила таблицу. Вот же машина, компьютер, а не медсестра! Я смотрел на неё и думал, что такие, как Катя — тоже чудо. Способность постоянно держать в уме десятки и сотни разных фамилий, диагнозов, назначений…

— Спешки нет, Кать, до обеда вполне терпит, — сбавил я обороты её вычислительным мощностям.

Она моргнула, и во взгляд вернулось, как говорил один мой друг, присутствие — выражение его перестало быть таким тревожно-отсутствующим.

— Коль! — я уже прямо как-то привык, что где ни позови — он везде тут же отзывается. Не ошибся и сейчас.

— Здесь, — донеслось от двери.

— Плотника найди мне. Есть же при госпитале плотник? А ещё спроси у водителей, нет ли куска покрышки старой, ненужной? И камеры тоже.

В голове уже выстраивались нужные цепочки, огибая недоступные для этого времени технологии и материалы. Нету пока кибернетики и нанотехнологий? Не беда. Позовём плотника, столяра, кузнеца, чёрта лысого, но задачу решим.

— Большие? — только и уточнил Чарный.

— Кто? — видимо, день такой был сегодня, слишком щедрый на тупые вопросы.

— Куски резины-то, — пояснил он.

— А. Вот такие, — я ладонями показал участок, примерно повторявший размер подошвы сапога сорок третьего размера. Или сорок четвёртого, не принципиально.

— Хорошо, — донеслось уже из коридора, в такт ускоряющимся шагам санитарного казака.