Мы сидели на лавочке и смотрели, как встрёпанная тощая ворона косилась на замёрзшую лужицу крови в нескольких метрах от нас. Подходить ближе птица не решалась, будто опасаясь Деда, как и каждый, наверное, в Тамбове, кто знал его или хотя бы слышал о нём. Кровь, что натекла с трупов, так и не забросали песком или опилками. То ли не успели, то ли решили, что и не стоит — дождями прольёт, а потом снегом засыплет.

Березин рассказал, что в лесу под Мичуринском захватили и землянку, и радиопередатчик, которым пользовались диверсанты. Но коды-шифры, скорее всего, уже были поменяны, и пользы от трофейной рации особой нет. Одну из групп нейтрализовали, но о том, сколько их всего оставалось на нашей территории, не знал никто, даже оставшиеся в живых немцы.

В госпитале нашли два тайника, а в них деньги и документы, и то и другое немецкое. Один из тайников оказался в сливном бачке дамской уборной — Андрей Ильич назвал женский туалет именно так. Во всей ситуации с нападением, семью мертвецами, стрельбой посреди мирного Тамбова и прочим, его, кажется, больше всего смущало только это.

— Ходить — оглядываться теперь? — хмуро спросил я.

— Война, Ваня. Тут кто не оглянется лишний раз — потом с памятника улыбаться будет. Это если могилку справят. А то и так, под кустом или в общей яме. Без фотокарточки.

Тон его был усталым, почти равнодушным. Но мне показалось, что последняя фраза была намёком, таким, чтоб даже я понял: терять бдительность тому, кому дорога́ та девочка с фото — опасно. Я кивнул.

— И ни догадок, ни примет? Хоть знать, чего ждать-то? — спросил я, кивая на ворону. — А то будем, как те вон, от каждого куста шарахаться.

Я покосился на насторожившуюся и даже чуть пригнувшуюся птицу, которая крутила головой, глядя на нас то одним, то другим чёрным глазом, но не улетала.

— Догадок — вагон. Примет нету, но зато догадок — пруд пруди, — вздохнул Березин. — Но вероятности малы, крайне малы. А так в нашем деле нельзя. Любая ошибка может такими жертвами обернуться, что и подумать страшно.

— В нашем тоже, — я положил локти на колени и тоже вздохнул. — Счёт, конечно, не такой, как у вас, и масштабы не те, но с того не легче.

— Про ваше, кстати, — встрепенулся он. — Серёжка про библиотеку-то успел рассказать уж? Как тебе новость? Как думаешь, кого первым в читальном зале ждать?

— Да я сам первым и пойду, — усмехнулся я. — Если время будет между операциями.

— А тебе-то зачем? — опешил Дед. Или притворился.

— Всего знать и помнить нельзя, Андрей Ильич. Я бы конспекты освежил по Пирогову, Николаю Ивановичу, по Склифосовскому, Николаю Васильевичу, — пояснил я честно. Упомнить всё действительно никому не под силу.

— Да? Ну да, логично, — кивнул он, и в глазах его будто что-то переключилось, словно поменяли режим наблюдения с «очень пристального» на «просто внимательный».

А я подумал о том, что идея-то была и впрямь хорошая. Читательский билет надо заполнить, анкетку какую-никакую: фамилию, имя, отчество, звание, должность, адрес там. И образцов для сличения почерков станет куда больше. Правда, толку от этого, скорее всего, не будет никакого, но не могу же я прямо сейчас ему признаться в этом? Вот пойдёт в войска пенициллин — тогда и подумаю. И то, скорее всего, промолчу. Не люблю хвалиться-хвастаться. А что работы чекистам прибавил — ну так кто на что учился — кому оперировать, кому Родину от всякой падлы бдительно беречь.

— Одно тебе точно скажу, Ваня, — помолчав, тихо проговорил Андрей Ильич. — В деле замешана баба. Или девка. Девка — вернее всего.

— С чего решили? — так же тихо спросил я, особенно и не рассчитывая на то, что он ответит.

— Второй тайник, в бачке который. Там по ржавчине понятно, что пользовались часто им. Может, ампулы хранили, может, ещё чего. Так вот бачок-то почти под потолком, на трубе висит. Туда с полу достать — метра два с лишним росту надо иметь. Вставали на унитаз. А крепления как новые там, специалист сказал: ни трещин, ни люфта. Значит, лёгкий кто-то. Очень лёгкий.

Вот только взгляд его, скользивший по моему лицу, был тяжёлым. Я чувствовал виском, щекой, ухом, всей левой стороной тела, как Дед считывал показатели, наподобие датчиков, что ставили в моём времени в метро или на кассах магазинов. Вроде как «плати таблом», «свобода от наличных» и всё такое. Мне никогда не нравилось это, и от наличных свободы я не особенно искал — с ними как-то всегда было приятнее, чем без них.

— А ещё эксперт наш сказал, что, судя по следам на осадке в бачке, кто-то лазил туда, не позднее, чем вчера вечером, — глаза Березина, кажется, начинали жечь мне щёку. Очень тянуло почесать её, провести по ней рукой, а ещё лучше, наверное, было бы, чтобы, например, Оксана выскочила на крыльцо и позвала меня на срочную операцию. Но никто не вылетал и не звал.

— Что думаешь? — не дождавшись реакции, спросил Андрей Ильич.

— То же, что и вы, наверное. Что весь женский коллектив под подозрением. Кроме Плетнёвой, — криво улыбнулся я.

— Почему кроме неё? — не поддержал улыбки, даже такой кривой, Березин.

— По массо-габаритным показателям, — пояснил я. — До двух метров она чуток не дотягивает, а вот вставать на санфаянс, думаю, рисковать не стала бы. Да и на виду была всё это время.

— Плетнёва — это та раненая бабища из-под Воронежа? — уточнил Дед.

— Она. Оно и к лучшему, пожалуй. Будь она шпионом — я бы очень огорчился. И так-то…

— Да, Ваня, тяжко это, когда вынужден подозревать каждого, — почти человеческим голосом согласился товарищ майор госбезопасности. — Вот такого размера был предмет, что вчера из бачка достали.

Он показал пальцами, сложив под прямым углом большие и указательные, изобразив рамку или кадр, как это делали фотографы и операторы. Я посмотрел и вздохнул. Потому что примерно такой размер и представлял. И надпись на этом предмете, сделанную готическим шрифтом, тоже будто видел прямо сейчас, в этой вот самой рамке между сухих пальцев старика.

— И последнее, Иван, — совсем тихо проговорил он.

Вот так. Не Ваня, не товарищ Николин, не доктор и даже не гражданин. Но тон Березина к шуткам не располагал, и я повернулся, глядя ему в глаза внимательно.

— Там был пакет. В клеёнку были замотаны и проклеены липкой лентой документы. Пакет был вскрыт, поэтому часть бумаг пришла в негодность. Возможно, какой-то из документов из пакета был изъят неизвестным… или неизвестной.

Слова его, как из учебника какой-нибудь криминологии, звучали сухо и скучно, как перестук веток клёна на ветру. Листьев на них уже не было.

— Посмотри внимательно. Как думаешь, чем можно было сделать подобные повреждения?

И он почти под нос мне сунул кусок больничной клеёнки, на котором лежала размокшая и отсыревая, но узнаваемая обложка маленькой книжечки с тиснёной надписью: «Всесоюзная Коммунистическая Партия (большевиков)». На прорезиненной ткани был разрез, а на картоне — прокол. И по тому, как я вздрогнул, Дед сделал правильный вывод, спросив тут же, резко:

— Чем?

— Скальпель Коллена. Он же — скальпель брюшистый средний, — глухо ответил я.

Не боясь ошибиться, потому что этих разрезов и проколов и видел, и сделал в обеих жизнях предостаточно.

Я проводил взглядом товарища «Деда», выходившего с территории госпиталя. Рядом с ним, чуть приотстав на полшага, шагал Матросов. У ворот их уже встречали четверо, двое в милицейской форме, и два бойца НКВД. Единение родов войск, как говорилось в том кино, было налицо — увидев подходившее начальство, все четверо, не сговариваясь, синхронно посшибали ногтями угольки с цигарок, а оставшиеся бычки спрятали кто в рукав, кто в карман, кто просто в кулак.

Силовое начальство ушло, а осадочек, как в том анекдоте, остался. Да дерьмовый такой, откровенно говоря. Скальпель, следы на размокшем картоне партбилета, сделанные им. Характерный чистый разрез и треугольный глубокий прокол, где основание гораздо глубже узкой «вершины». Тут, наверное, и не хирург бы догадался.