— Лейтенант! Организовать доставку лучших врачей города. Быстро. Очень быстро. Эта… гражданка нужна Родине живой. Выполнять!

Мальцев исчез, не дождавшись, пока лязгнет, как затворная рама ТТ, последний слог команды.

— А как он выздоровел? — тихо спросила Оксана.

Мы сидели на кухне у Зины. Была уже глубокая ночь, врачи уехали, Мальцев выставил караулы у дверей процедурной, на этажах и при входе. С каждого из нас взяли очередные подписки. Зина, которую тоже пригласили куда-то, опросили и велели где-то расписаться, сидела привычно на своём обычном месте, но вид у неё был непривычно задумчивый.

Катя с Марусей сидели тут же, прижавшись друг к другу, как птенцы или зайчата. Лида с Колей — на лавке у стены, держась за руки. Коля был бледноват, но спокоен. Лида просто бледновата.

— У него служба такая, — ответил я, поняв, что вопрос был о Березине, который чудесным образом излечился от «тяжёлой коронарной недостаточности» и весь вечер метался по госпиталю, как молодой. И некстати подумал о том, что в перечне баек про «Николины чудеса» сегодня прибавится не одна, а две.

— Железный дед. Так спрашивать умеет, что у него и вон она бы соловушкой пела, — хмуро кивнула Зина на здоровенную свиную голову, что стояла на разделочном столе.

У хрюшкиной запчасти лицо было грустное и задумчивое, и этим они с Плетнёвой были здорово похожи.

— Не говори-ка, — поддержала Оксана. — Такой спросит — чего не знаешь, и то вспомнишь.

Она помолчала, а потом повернулась ко мне:

— А ты про пикротоксин откуда знаешь?

— Не помню, — честно ответил я. — В «Справочнике лечащего врача», кажется, писали. Или в «Руководстве по токсикологии».

— Не читала, — она вздохнула. — «Врачебный рецептурный» читала, но там такого не было.

Я промолчал. Потому что вспомнил: Пётр Иванович Егоров, автор того самого справочника, сейчас был главным терапевтом на каком-то из фронтов. А книгу эту, откуда вспомнилось редким чудом название препарата, напишет лет через двадцать, наверное. Но написано нам будет про то, что он делал уже сейчас, в годы войны.

Открылась дверь, и на вошедшего Мальцева одинаково повернулись все, кроме свиной башки на столе — та появление командира отдельной мотострелковой дивизии особого назначения имени Дзержинского вызывающе проигнорировала.

— Вань, пойдём, — качнул головой он. — Дед зовёт.

Я поднялся, проведя ладонью по плечу Оксаны. Она, кажется, собиралась вскочить следом, но я чуть усилил нажим, надеясь, что вышло незаметно для остальных.

Березин ждал меня в своей палате. Но теперь он не лежал на койке в пижаме под одеялом в пододеяльнике с чёрным прямоугольным штампом, а сидел за столом, в штатском костюме, перед ворохом бумаг. Палата превратилась в филиал кабинета на Энгельса, только портретов вождей с мудрыми лицами не хватало. Перед ним стояли два стакана в подстаканниках.

— Коллеги признали твою методу… неожиданной, — с порога озадачил он.

Я замер у двери, не зная, как реагировать.

— Но эффективной. Да ты садись, чего стоишь-то? Чай будешь? Ваша товарищ Плетнёва, оказывается, «адмиральский» умеет заваривать. Да хорошо на диво, — хмыкнул он, и я только сейчас понял, что за неожиданный аромат стоял в палате.

— Глотну, пожалуй, — я присел на край стула напротив. — Говорят, новый хирург здорово помог, вон, аж график дежурств переверстали. Может, даже высплюсь сегодня. Если повезёт.

Последнюю фразу я произнёс без уверенности.

— Куда ты денешься, выспишься, — пробурчал он, не отрываясь от бумаг. — В толк не возьму, откуда ты такой взялся на мою седую голову… И как ты эту дрянь только спасти умудрился? Эти, коллеги твои, всю плешь мне проели, что при таком отравлении смерть неизбежна. Я их в ту процедурную проводил. Ахали, руками размахивали, нервировали бойцов…

Он хмыкнул как-то совсем по-доброму. Но я не поверил. В искусстве актёрской игры товарища «Деда» у меня сомнений не было. Хотя сейчас, кажется, и не играл вовсе — доволен был. Но поди знай?

— Чудо, говорят. Антинаучное чудо. Или какое-то сказочное везение. Один только всё кивал молча да ампулки пустые смотрел. Забрали таз с блевотиной на изучение, кровь тоже взяли, весь флакон, чуть до драки у них не дошло там. Может, говорят, таблетки перепутала гражданочка?

— Ага. Угля активированного наелась. До комы, — согласился я с равнодушным видом, плохо скрывая скепсис.

— Тот молчаливый тоже про аскорбинку предположил им, — он поднял стакан в подстаканнике и протянул мне. Потом взял второй и чокнулся. Слово к ситуации подходило вполне.

Я отхлебнул. И закашлялся.

— Ого… Ну и здоровье у советских адмиралов, — выдохнул я, переводя дух. Чаю в этом «чае» было либо очень мало, либо не было вообще. Чистейший коньяк.

— А то, — согласился «Дед». — Крепка советская власть!

И снова чокнулся со мной.

Мы проговорили около получаса, но на «чаёк» не налегали — по глотку, не больше. Березин рассказал, что по сигналам из Тамбова были выявлены агенты в Горьком и Сталинграде, установлены и находятся под наблюдением шпионы в Куйбышеве и Кирове. Что это крупнейшая вскрытая вражеская агентурная сеть, раскрытая с каких-то дремучих царских времён, и что командование в Москве высоко оценило темпы и качество работы Тамбовского УНКВД.

Я кивал, искренне радуясь, вот прямо от всей души. Не из-за коньяка, конечно, и не потому, что помнил о полиграфических талантах Деда. А от того, что смог внести ещё один вклад в нашу Победу.

— А то письмо про пенициллин… Тоже кто-то из этих двоих написал?

Догадка о том, что из-за этих тварей прорыв в советской фармакологии мог завалиться под сукно, встревожила.

— Нет, Вань, не они, — покачал головой Березин. — Почерк Сличенко тоже изучил эксперт, и в документах по делу образцы нашлись. Она ведь с мая месяца в Тамбове, и вся эта кодла наркоманов — её рук дело. Как и умудрилась-то, соплюха ведь совсем, семнадцать лет дуре…

— Это вряд ли, — покачал я головой.

— Подробнее, — напрягся он мгновенно.

— Лицо детское, да. Правильно вы говорили тогда про киноленту: чем дольше смотришь — тем больше деталей. Старше она. За двадцать пять ей точно, как бы не все тридцать ли.

— Как узнал? — он аж вперёд подался.

— Предположил пока. Лучше кого-то профильного привлечь для подтверждения — дерматолога, гинеколога… Но я уверен, что в семнадцать лет при нормальном питании и развитии кожа и упругость у груди другие. И волосы… там у неё стриженые или бритые, отросшие. И крашеные. У них, в Германии, может, и посходили все с ума, но не до такой же степени, чтобы школьницам такое делать?

Березин помолчал, глядя на меня остро. Отхлебнул «чайку». Вздохнул.

— Да… А я думал, это у нас профессиональная деформация страшная. А тут вон оно как… Девке-молодке на титьки смотрит, а видит чёрт знает что. Хорошо, всё-таки, что я в доктора́ не пошёл, — тяжко выдохнул он. И подтянул поближе какой-то листок, делая на нём пометки.

Я молчал. Про антибиотики ответа Андрей Ильич не дал, но переспрашивать сейчас было явно лишним.

— Дожились… Где ни попадя волосы красить взялись, — совсем по-стариковски пробормотал он, скривившись. — Гинекологов теперь ей ещё… Тьфу, срамота. И вся работа Абвера по… по этой самой пошла. По крашеной.

Я закашлялся, подавившись воздухом, хотя не помнил, чтоб вдыхал.

— А про лекарства ты правильно спросил. Мы тоже думали, что их рук дело, тварей этих. Но криминалист твёрдо уверен — другой кто-то писал, не они. Да больно хитрый кто-то: под бумагу что-то мягкое подложил, от этого, тот эксперт говорил, почерк меняется сильно. Но какие-то там не то штрихи, не то петли остаются. Нет, Ваня, не они писали, железно. А вот кто именно — пока вопросец…

— Вот же выдра! — не унималась Оксана. — Тварь какая, змеюка подколодная! А ластилась как, ну чисто кошка! У-у-у, ноги бы ей вырвать!