Козырев лежал на койке у окна, на свежем белье, за ширмой. Я вошёл, стараясь не шуметь, но он всё равно открыл глаза. «Триста сорок второй разведбат», подсказала память, почему-то голосом Зины Плетнёвой, «это тебе не у Пронькиных!». Оба глаза смотрели на меня ясно, осмысленно, не так, как иногда бывает после тяжёлых черепно-мозговых.

— Доброе утро, — сказал я, вставая рядом. Поводя перед ним указательным пальцем, трогая за предплечья, голени, ступни. Рефлексы были почти в норме, а для его травмы — более чем. — Как жив-здоров?

Он моргнул. Потом медленно, очень медленно поднёс правую руку к лицу и указательным пальцем коснулся губ. Подняв при этом бровь вопросительно и чуть насмешливо. Ту самую, под которой в складке века был шов, наложенный мной. Мимика сохранена, это отлично, но то, что когнитивные функции, кажется, тоже в порядке — вообще здорово.

— Говорить можно, но немного. Медленно и тихо, с долгими паузами. И сам следи за собой, как за раненым бойцом, как почуешь, что устаёшь — молчи, мы сами будем говорить. Понял?

Он прикрыл глаза, соглашаясь.

— Мироха… с Гаврей… приветы шлют… под Воронежем они.

Голос его был хриплым, едва слышным, и каждое слово давалось с трудом — будто он вытаскивал их, как тяжеленное, насквозь сырое деревянное ведро из глубокого колодца. Но слова были разборчивы, а смысл их был таким, что дышать тяжело стало даже мне.

— Живые… — ахнула за моей спиной Оксана.

— Зинка… просилась… не пустили… — продолжал Козырев с долгими паузами между словами.

— В Воронеж не пустили? — напряглась Смирнова, подаваясь вперёд.

— Не… на фронт… Она тоже… под В-в-в… — Козырев вздрогнул и замолчал. Глаза его закрылись, дыхание участилось.

— Тихо, Митяй, тихо, — Оксана склонилась над ним, её голос стал мягким, почти материнским. — Зинка тоже в Воронеже? Смотри: «да» — левой рукой дёрни, ко мне ближней, «нет» — правой. Понял?

Указательный палец на левой руке капитана согнулся и разогнулся, глаз он не открывал. Зина, Зинаида Ивановна, бой-баба и повелительница полевых кухонь, была жива и рвалась на фронт. И, зная её характер, глупо было сомневаться в том, что своего она не добьётся. Но пока — жива, где-то под Воронежем.

— Окс, десять минут, потом отдых, — шепнул я на ухо военфельдшеру. — Не перегружай.

Она кивнула, не оборачиваясь. А я вдруг почувствовал тонкий, едва уловимый аромат ландыша от её волос и шеи. Духи? В Тамбове нашла? Впрочем, думать об этом сейчас было не время и не место.

Я вышел из палаты, оставив их вдвоём, и направился в операционную. Впереди было три операции. Три работы, три живых человека, которых нужно было вернуть в строй.

Третьим был молодой сержант с осколочным ранением плеча — головка плечевой кости повреждена, сама кость сломана оскольчато, суставная сумка порвана, но нервы каким-то чудом оказались не задеты. Я собирал плечо по частям, как мозаику, фиксируя отломки спицами и проволокой, думая о том, как кстати были бы сейчас толковые слесаря. Винты, кольца, конструкции компрессионно-дистракционных аппаратов, прямо со всеми нужными размерами и выносками технической информации память выдавала исправно, как на экзамене по травматологии и ортопедии. Великий Гавриил Абрамович Илизаров придумает свой аппарат лет через семь-восемь, запатентует только в пятидесятом. До этого времени можно успеть спасти конечности, не превратив в инвалидов, сотням, если не тысячам.

Три работы — травма, гнойная и ожоговая — были проделаны успешно.

Раненые, как сказал когда-то Коля, получили второй шанс сдохнуть. Но не купили его, не добыли обманом, не поедут туда из-за того, что врач испугался подозрения в перестраховке, саботаже и нарушении инструкции о том, что восемьдесят процентов должны быть возращены в войска. Эти вернутся к строевой по-настоящему годными. А кроме геройской смерти тот же самый шанс предоставит им возможность дойти до Берлина, дожить до Победы. Гарантий в этом вопросе я дать, конечно, не мог, а вот шанс — мог. И в этом тоже была работа военного хирурга.

Я вспомнил героя старой книги Луи Буссенара, там был доктор по прозвищу «Обмани Смерть». И в нашей работе это, пожалуй, был единственный допустимый обман. Победить костлявую на длинной дистанции мы не могли, но на короткой, здесь и сейчас, в мою смену, в моё дежурство — каждый день. И мы делали это.

На крыльцо я вышел, чтобы перевести дух. Осенний воздух был прохладным, чистым, без привычных, забивавших нос запахов хлорки, крови и дерьма. Я стоял, втягивая его полной грудью, и чувствовал, как понемногу спадало напряжение, опускались плечи.

Скрипнула за спиной дверь. Слева встала Оксана, справа — Коля. Чарный молча сунул мне в руки кружку с чаем, горячим, крепким, сладким. Я обхватил железные бока ладонями, согревая пальцы. Октябрь только начинался, но уже холодало, а ночами и подмораживало, хоть и не так быстро, как на севере или в Москве. Вспомнился Саня Хватов, который всегда жаловался на то, что дома, в Омске, спокойно ходил в лютые морозы нараспашку, а в столице обязательно подхватывал простуду при смешных минус пятнадцати-двадцати. Кажется, ротный тогда сказал, что это из-за влажности. А в эту зиму, с сорок первого на сорок второй год, мороз будет ого-го какой…

— Отошли из-под Харькова, — сказал Коля, глядя куда-то сквозь старый клён. — Наши все под Воронежем.

— Галку с Ганкой Городинский забрал, — добавила Оксана. — В тылу теперь, далеко где-то. Я не разобрала точно где.

— Как поняла, о ком речь? — хрипло спросил я. Новость была настолько хорошей, что дышать снова стало тяжело. Те, кого я оставил в Харькове, кого считал обречёнными, живы и в тылу, под крылом профессора, при работе. Значит, шанс теперь был и у них.

Она приложила сложенные колечками пальцы к глазам, изобразив очки, и скривила губы, став действительно похожей на Бориса Михайловича Городинского. Потом без стеснения ткнула пальцем себе в грудь, показав другой рукой поочерёдно три и два пальца. А вслед за этой пантомимой потыкала указательным себе в скулы и в нос. Да, по этим параметрам девчата ей уступали, конечно. Насчёт второго и третьего номеров не знаю, разведке, конечно, виднее, но конопушки Ганны Нечипоренко я будто своими глазами увидел. Вот тебе и пообщались с капитаном разведбата молча, десять минут. Сколько новостей, и одна лучше другой.

— Хорошо, — выдохнул я. — Как он сам?

— Нормально, Вань. Чудо опять, но нормально. Сохранный, узнаёт, память рабочая. Спасибо тебе.

— Да не за что, Оксан. Сама же знаешь… — пожал я плечами.

— Знаю, — кивнула она. — Всем бы так свою работу делать. Тебе, Вань, в Москву надо, к Бурденке или самому товарищу Смирнову, в Главное военно-санитарное управление. — Она посмотрела на меня искоса.

— Не люблю Москву, — вырвалось у меня автоматически.

— Бывал? — тут же отреагировал Коля, не удивив.

— Не-а, парни рассказывали. Зимой холодно, летом пыльно, весной и осенью грязно, — равнодушно, как мне показалось, ответил я.

— Ну так это везде так, — кивнула Оксана.

— Не скажи, — я решил увести разговор подальше от собственной нечаянной промашки. — У нас в Минске знаешь, как здорово весной? А Смирнов, начальник ГВСУ, тебе часом не родня?

— А тебе Николай Угодник часом не родня? — ехидно отозвалась она. — Стала б я с вами там, за речкой, по кустам шарахаться, имея таких родственников!

— Это да, — почти хором согласились мы с Колей.

И замолчали все трое, глядя на то, как порыв ветра сорвал с клёна один из последних листьев. Красно-золотой звездой он полетел в сторону машин, кружась и переворачиваясь. Усатый Петров, стоявший у своей полуторки, поднял его, поднёс к лицу и глубоко вдохнул. А потом заметил наши взгляды с крыльца и помахал рукой, явно смутившись. Мы помахали в ответ, будто вместе с ним вдохнув аромат близкой осени. И наступавшей следом за ней страшной зимы. Но об этом снова никто, кроме меня, не знал.