Набрали мы всего: и пелёнок фланелевых, и распашонок ситцевых, и ползунков вязаных, и даже маленький чепчик, весь в кружевах, от вида которого у Смирновой тревожно заблестели глаза. Кастрюли, чугунки, сковорода, тюлевые занавески, пара толстых шерстяных одеял, два отреза на платья для Лиды. И ещё много чего, что Оксана сочла «путным» или «Ваня, надо брать».

Судя по проклятиям, что неслись нам вслед из некоторых лавок, покупали мы всё это вполне выгодно. Для нас выгодно, не для работников торговли.

Потом удивил Коля, свистнув и махнув рукой. К тротуару подъехала машина, распугав всех по обе стороны улицы. Из-за руля вышел один из Мальцевских и помог погрузить все наши покупки. Смирнова подробно и популярно объяснила ему, тыча пальцем в свёртки и узлы, что из этого нужно было отдать товарищу Плетнёвой, при упоминании которой боец заметно подобрался, а что отнести в сестринскую. Когда машина ушла, мы отправились на Первомайскую, где Оксана обещала больший выбор.

— Милок, купи семечку? — старушка в дырявом потёртом пальто, сером пуховом платке и стоптанных валенках протягивала стоявшему к нам спиной бойцу с рукой на перевязи гранёный стакан жареных семечек. Запах от них шёл такой, что я невольно замедлил шаг, а товарищ военфельдшер посмотрела на меня одновременно и жалобно, и требовательно. Наверное, тоже любила пощелкать-полузгать.

— Пофём? — неприязненно спросил раненый, как-то странно шепелявя.

Старушка что-то ответила ему негромко, поправляя платок.

— Да ты ожверела фто ли, бабуля⁈ — вдруг заорал боец так, что ближайшие прохожие шарахнулись от него в стороны. — За фтакан фемечки⁈ Куда только ОБХФФ фмотрит⁈ Да ваф бы, фпекулянтов, к фтенке на…

А потом крик оборвался. Резко, будто выключили радио. Или разбили приёмник, швырнув о стену.

И я, резко шагнув в сторону, увидел смутно знакомую фигуру в обмотках, шинели и почему-то кепке на голове. Фигура эта стояла прямо перед шепелявым бойцом, вплотную, и прижимала к его щеке чуть ниже скулы совершенно неуставную финку.

— Ты сейчас у меня язык свой поганый по кускам есть будешь, сука, — прошипел тот, что был в кепке.

И тут я узнал его окончательно. Стылый, из банды Толи Франта, которая теперь, выходит, и не банда вовсе, а отделение красноармейцев, ожидающее отправки на фронт.

Он чуть сильнее прижал остриё ножа, и по лезвию медленно, будто нехотя, поехала красная капля. Боец с рукой на перевязи побелел так, что сравнялся в оттенке с бинтом, вполне свежим, кстати. И его я тоже узнал. Это ему вынесла два зуба Зина за то, что он с привычной блатной скандальностью позволил себе усомниться в её кулинарных талантах. Только тогда рука у него была перевязана другая.

— Семёновна трёх сыновей и пятерых внуков на фронт отправила, — продолжал Стылый, и от его голоса становилось зябко. Такими голосами не приговоры читают, а заупокойные поют, тихо, скорбно и страшно. — Двух сынов уже не дождётся. И внучат двоих тоже. Всю скотину со двора свела, отдала госпиталям да раненым. Избу родную продала, деньги в фонд обороны Родины перевела. При госпитале теперь живёт, последние семечки продаёт, всё, что выручит, до копья — раненым… А ты, падла, легкотрудник, на неё, святую, хайло своё разеваешь⁈

Я видел, как дрожали пальцы у старушки, прижимавшей к груди стакан с душистыми семечками. Видел, как ещё сильнее побелело от ужаса лицо шепелявого, хотя казалось, что дальше уже некуда было. И я даже не чувствовал, а просто знал: ещё пара фраз — и Стылый заколет его тут, прямо возле толкучки, как свинью. Бандит явно и сам это знал. А вот тот, с перевязанной рукой, понимал это вряд ли. Он вообще, кажется, ничего не замечал, кроме ножа под глазом.

— Здорово, Стылый, — я шагнул ближе, выдернув рукав из пальцев Оксаны, пытавшейся меня удержать.

Коля стоял на полшага впереди, и то, что он очень хотел бы, чтобы я пошёл, мягко скажем, куда-нибудь в другую сторону, читалось на его напряжённой спине большими красными плакатными буквами. Но я уже вышел вперёд и встал так, чтобы попасть в поле зрения бандита.

— Опять ты, коновал? — не обернувшись, ответил урка-красноармеец. Глазастый какой, и на голоса памятливый. Это, наверное, у них профессиональное?

— Я. Отпусти бойца. Он не знал и больше не будет, — мирно сказал я, подходя ещё ближе.

— Конечно, не будет. Я ему финочку-то сейчас в глаз вгоню, так, чтоб в затылке почесать. Изнутри, — в голосе его не было блатного куража. А вот близкая смерть точно была.

— Зря, — равнодушно бросил я, делая вид, что отворачиваюсь.

И угадал.

— Почему? — насторожился бандит, чуть ослабив хватку.

— Потому что тебя за это расстреляют, как тех тварей, что пришли госпиталь обносить. Из пулемёта, ага, — я даже успел сделать шаг в сторону Оксаны, стоявшей со сжатыми в нитку бледными губами. Но не двинувшейся с места ни на шаг, и точно не с перепугу.

— Какого пулемёта? — озадаченно переспросил Стылый. Уже другим тоном, почти человеческим.

— А из «Максима». Слыхал — тарахтело ночью? Вот из него и причесали голубей. Я сам бумаги заполнял. Жуткое дело — эти пулемёты! И постреляли-то, вроде, всего ничего, а этих — в сито, в решето, только вермишель откидывай.

— Какую вермишель? — финка будто сама собой испарилась из руки человека, который был от убийства даже не в шаге, а на волосок.

Шепелявый всхлипнул, попятился, но Стылый держал его за шиворот, не отпуская.

— Любую, — легко развёл я руками. — Или творог сцеживать. Не марайся, короче, не надо. Прибереги злость для немца, а не для своих дураков. Их у нас, сам знаешь, несчитано. А этот вообще убогий, его у нас в госпитале даже бабы бьют…

— Ловко, — улыбнулся он. — Ты, служивый, выходит, кругом уже опарафинился? Тебя и в госпитале за суку держат?

Стылый тихонько, вроде бы, толкнул локтем под рёбра перевязанного, но тот взвизгнул, отпрыгнул и скачками понёсся куда-то за угол.

— Нервный какой, ты глянь на него, — покачал головой ему вслед бандит. — А ты молодцом, доктор. Прям за ухо меня с-под статьи расстрельной вывел. Должок за мной.

— О чём разговор, брось ты, — покачал я головой. — На фронте врага надо стрелять и резать, а не тут хреноту всякую. А про должок… Обещай, что живым вернёшься.

Поговорка разведчиков и штурмовиков, кочевавшая с одной войны на другую, крепко засела в моей памяти. И то, что она делала, и то, что делали воины, чтобы сдержать такое обещание — тоже.

— Обещаю, — улыбнулся, блеснув железным зубом, Стылый.

И тут раздался пронзительный резкий свисток.

— Рви когти отсюда, прикрою, — резко выдохнул Коля, разворачиваясь на звук.

Повторять урка не заставил. Нырнул в ближайшую подворотню и исчез, будто его и не было.

Со стороны площади, до которой оставалось всего ничего, к нам уверенной походкой направлялся невысокий товарищ в милицейской форме. Имея лицо уставшее, но профессионально бдительное и ответственное, сообразно должности.

— Что здесь происходит, граждане? — в голосе чувствовался привычный властный нажим. — Предъявите документы!

— Всё в порядке, товарищ милиционер, — Оксана проявилась между ним и нами с Колей, как голограмма из фильмов про далёкое будущее. — Красноармеец спросил дорогу до вокзала, мы показали.

Она улыбалась при этом так искренне и честно, что даже я на мгновение засомневался: а был ли Стылый?

— Ваши документы! — жёстче потребовал милиционер и потянулся к кобуре.

Я положил руку на предплечье Чарного, остро понимая, что вот только ссор с людьми Александра Васильевича Матросова нам и не хватало.

— Пожалуйста, — Коля протянул наши справки из госпиталя, которые сам же нам и выправил, с подписью Покровского, с фиолетовыми печатями, всё как полагается.

Милиционер взял бумаги, хмуро поглядывая то в них, то на нас. Что-то в нём мне не нравилось. Понять, что именно, я пока не успел, но левая нога сама собой сделала шаг ближе, а корпус сам чуть повернулся. Закрывая Оксану и одновременно отводя чуть правое плечо. То, что Чарный стал будто бы пониже ростом, словно готовясь прыгнуть, обострившееся зрение отметило, как дополнительный плюс. И Коле персонально, и ситуации в целом.