Я хотел уже было выйти на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха не из форточки, как дверь в ординаторскую распахнулась и влетела Оксана, бледная, со сбившейся косынкой. И тут же захлопнула дверь за собой. Прижалась к ней спиной и выдохнула только тогда, когда убедилась, что лишних людей в комнате не было.

— Светки нет! — выдохнула она, глядя на меня в упор.

— Костаковой? — уточнил я, хотя уже знал ответ. В госпитале были и другие Светки, но тон Оксаны не оставлял сомнений: пропала именно та Светка, которая все последние дни вертелась у нас перед глазами, ответственная, инициативная и шустрая, как школьница. Лёгкая…

— Её. Остальные Светки по местам, — подтвердила Смирнова, переводя дух. — После обхода — как корова языком! Что ж на напасть-то такая сегодня⁈

Она замолчала, но я видел её напряжение и страх. Не за себя — за девчонку, вчерашнюю студентку, коллегу и товарища. Оксана Павловна Смирнова, видавшая и финскую, и окружение, и бомбёжки, сейчас была напугана так, что даже забыла это привычно скрыть за шутками или руганью.

— Что думаешь? — спросила она тихо.

— То же, что и на планёрке, Оксан, — пожал плечами я. — Два варианта. Или спасут — или нет. Но скорее всего сами придут. Или привезут их, на «Эмках», с улицы Энгельса…

— Да твою-то в господа Бога… — она сжала кулаки, вряд ли поняв мой намёк на товарищей-«коллег». — Ну как же так⁈ Чего эти волки тогда двор без толку сторожат, раз у нас с утра одни потери⁈ Фимка пропала, Светка пропала… Кто следующий, я⁈

— Это вряд ли, — задумчиво протянул я, глядя на неё. Понимая, что мысли снова появлялись вообще не своевременные и для Вани Николина вряд ли характерные.

— Поясни, — попросила она, подходя к столу и садясь рядом. Опять эти ландыши…

— Сама всё понимаешь, — я понизил чуть голос, от чего она склонилась ещё ближе.

— Удиви, — едва ли не шёпотом вырвалось у неё.

— Нет… — пауза длилась. Она смотрела на меня не моргая. — Нет у подлой железной машины Вермахта методов против геройской Оксаны Палны!

— Да твою ж… — она отстранилась и хлопнула меня по ладони. В шутку — это по глазам было ясно. — А я-то уж было уши развесила, галоша старая!

— Не галоша точно, и уж совершенно точно не старая, — я положил вторую ладонь сверху на её. Тонкая кисть вздрогнула, но осталась на месте, между двумя моими.

— А Зинка говорит — старая… — тон её снова упал. А глаза горели совсем не так, как бывало, когда она собиралась обложить кого-то.

— А ты не слушай никого, Окс. Люди много что говорят, всех не переслушаешь. Есть те, чьи слова важны и имеют значение. И остальные. Слушать надо только первых, — я не мог отвести от неё взгляда.

Госпиталь, кровь, боль, смерть вокруг, рядом, прямо под руками. Война от севера до юга, уносящая каждую минуту жизни, чужие жизни. Мы ничего не могли с этим поделать. Мы даже глаз друг от друга отвести не могли, будто боясь, что стоит моргнуть — и едва приоткрывшаяся за этими глазами напротив чужая душа так и останется навсегда чужой.

Мой опыт общения с женщинами был куда богаче Ваниного. Там, в прошлой жизни, остались и шумные студенческие времена, и короткие больничные романы, и даже почти семья, так и не сложившаяся из-за моих ночных дежурств и частых командировок. Ваня Николин, мальчик из хорошей минской семьи, в одночасье ставшей семьёй врага народа, такого опыта не имел. Ему сейчас полагалось, наверное, краснеть, заикаться, отводить глаза и вытирать о галифе вспотевшие ладони. Вот только его память и вовсе отнялась, как ноги при перебитом в поясничном отделе спинном мозге. Ни советов, ни подсказок — одна звенящая пустота и шум крови в ушах. Моя же требовала простого и ясного: обнять эту женщину, что пахнет ландышами, притянуть к себе и поцеловать. И плевать на всё. Но тут, глядя в серые глаза военфельдшера напротив, почему-то пасовали обе памяти.

Её тонкая кисть, всё ещё лежавшая в моих ладонях, была тёплой и неожиданно хрупкой. От неё так же пахло ландышами, тонко, едва уловимо, как от свежевыпавшего мартовского снега. Я не мог отвести от неё глаз, а она не отводила своих. Это было, наверное, глупо, не вовремя, совершенно некстати — кругом война, раненые, диверсанты, похищения. Но, видимо, именно тогда, когда всё летит к чёртовой матери, и просыпается в людях эта простая, отчаянная жажда живого тепла.

Когда дверь распахнулась, будто с ноги, я даже не вздрогнул. Мы так и сидели, рука в руке, и обернулись на влетевшего Колю одновременно, разом. Чарный замер на пороге, дыша так тяжело, будто прибежал из Воронежа. Его взгляд метнулся от моего лица к Оксаниному, потом к нашим рукам, и взмыл обратно на меня.

— Это… Я, наверное, помешал? — неуверенно уточнил он, переводя дыхание.

— Мамке с папкой своим ты помешал, — привычно-сварливо отозвалась Оксана. Но ладонь из моих высвободила не сразу, а медленно, почти нехотя, проведя кончиками пальцев по моим. Так, что я всё-таки вздрогнул. — Они путного хотели сделать, а вышел ты, твою-то… Да не томи ты, Коль, зараза ты такая!

— Это… — он всё ещё переводил глаза с меня на неё, будто решая, кому докладывать. Поэтому на всякий случай обратился к чайнику, стоявшему между нами ближе к подоконнику. — Светка пока на Энгельса, показания даёт. Серафиму Николавну я привёл обратно, к ней у товарищей вопросов больше нет.

— А к кому есть? — Смирнова, кажется, была зла, как чёрт — и на него, и на меня, и на себя. Женщина в таком состоянии — непредсказуемый и опасный собеседник, это я прекрасно помнил ещё по прошлой жизни.

— Да ко всем остальным, Пална, — Коля выпрямился, оправил гимнастёрку и развёл плечи, становясь шире и выше. Так с ядовитой военфельдшером ему казалось, наверное, спокойнее и безопаснее. Наивный, молодой…

— Успокой девчат, Коль, — велел я. — А лучше Серафиме Николаевне передай, чтоб собрала их и объяснила вкратце, а то они тут понавыдумывали себе уже невесть что.

— Так уже ж, — кивнул он, косясь на нас исподлобья. — Семён Трофимыч в первую голову велел так сделать, чтоб паники не учинять.

— А во вторую? — Оксана как-то по-птичьи склонила голову к плечу, и в этом лёгком движении мне почудилась скрытая угроза.

— Что «во вторую»? — опешил Чарный.

— Во вторую голову чего он велел? Вы ж все тут, вашу душу, двух- да трёхголовые! Змеи, как есть! Тьфу ты, работа там стоит, а я тут сижу! Заболтал ты меня, сержант! А ну-ка с дороги!

От неё, выходящей из ординаторской с такими словами, Коля резво отшагнул к стене, и я его понимал вполне. Когда Оксана Павловна в таком настроении, лучше уступить дорогу заблаговременно, в беседы не встревая и вообще не отсвечивая лишний раз. Дверь за ней закрылась на удивление тихо, я думал — лязгнет так, что косяк треснет. Я бы, пожалуй, треснул.

— Чего это она? — спросил Коля, глядя на закрытую дверь с таким видом, будто ждал оттуда выстрела.

— Бабы… — дипломатично пожал плечами я. Говорить об особенностях и тонкостях взаимоотношений между полами как-то не было желания. Другие были, а вот этого — ни тени.

Упав на освобождённый Оксаной табурет, Коля начал рассказывать. Хотя, звучало это скорее как доклад старшему по званию. И в глаза мне он смотрел внимательно, но не только с той привычной, профессиональной въедливостью, сколько с некоторой опаской. Наверное, по мне было заметно, что я сейчас предпочёл бы видеть напротив совсем другого собеседника.

Товарищи с улицы Энгельса контролировали общежитие привычно пристально. И когда неизвестный на тот момент гражданин вывел с крыльца спешившую и путавшуюся в пальто Ильину — выждали отведённое время. А потом взяли и того гражданина, и тех троих, что дожидались его с захваченной им военврачом у машины. Машину, надо полагать, тоже не бросили. Коля об этом ничего не сказал, но я почему-то был уверен, что ни дурных, ни ротозеев среди чекистов не водилось, и от возможности пополнить автопарк они отказываться не стали. Да, в голову лезла всякая ерунда.