— Логично, — кивнул он. — Но вы говорите так, будто уже видели эту разработку в действии. Так, словно этот механизм где-то существует… и применяется. Где именно?

— К сожалению, пока только в моём воображении, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Но я совершенно точно представляю, как он должен работать. Пока это только гипотеза, которую я хочу и обязан проверить.

— Гипотеза, — повторил он, глядя на меня ничуть не менее внимательно, чем Березин при нашей второй встрече. — Гипотеза, основанная на отменном знании анатомии, физиологии, военно-полевой хирургии и… ещё чего-то, что вы, видимо, не хотите называть?

Он замолчал, сканируя меня острым взглядом. А потом вдруг неожиданно улыбнулся. Глаза, брови и лоб в мимике не участвовали, но чисто технически — это была улыбка.

— Что же, товарищ Николин. Я здесь не для того, чтобы вас допрашивать. Моя задача — оценить перспективность, возможную пользу ваших предложений. И помочь с их реализацией, если результаты оценки будет убедительными.

Теперь он выглядел, как человек, у которого возле одной руки Наган, а около другой — кошель с монетами. И он может позволить себе выбирать, чем именно рассчитаться за то, что его заинтересовало. И явно знает больше, чем говорит, и эта его «помощь» может обернуться чем угодно.

— Скажите, Владимир Николаевич, — спросил я, — а откуда у вас этот эскиз?

— От товарища Сухорукова, — ответил он просто. — Степан Фёдорович обратился к моим коллегам за консультацией по поводу допуска к работе с особо ценными материалами. Ваш чертёж был приложен к заявке. И, надо сказать, произвёл там некоторый фурор.

Покровский кашлянул, обернувшись на портрет. Владимир Николаевич перевёл взгляд на него, потом на товарища Сталина, и снова на начальника госпиталя.

— Николай Сергеевич, — сказал он, — я попрошу вас оставить нас наедине. Ненадолго.

Покровский кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Быстрее обычного, так он на моей памяти только в операционные спешил. Я остался один на один с загадочным представителем не менее загадочного ведомства.

— Иван Николаевич, — начал он, понижая голос, — я буду с вами откровенен. Да, в надежде на ответную искренность, конечно, но это не принципиально. Ваши идеи, и про аппарат, и про методы обработки ранений, и даже про принципы полевой сортировки раненых… они несколько опережают нынешний уровень советской медицины. И не только советской. Это не может не вызывать вопросов.

Я молчал. Потому что сам это прекрасно понимал, но вопросов пока не было. А товарищ в костюме продолжал:

— Но я не чекист, а врач. Моя задача, как и ваша, я полагаю, не в том, чтобы ловить шпионов, а в том, чтобы спасать жизни советских граждан. Если ваши знания могут помочь в этом мне и моим коллегам по всему Союзу — я сделаю всё для того, чтобы их распространить и применить повсеместно.

Я продолжал молчать, глядя на него в упор. Не как партизан на допросе, и не как увлечённый до полного отторжения от реальности учёный. Скорее, как тот, напротив которого сидел человек с золотом и револьвером. Тот, чьё будущее решалось не за этим столом, но здесь и сейчас можно было получить хотя бы часть ответов. Так же, как недавнее признание того, что результаты оценки работы странного молодого хирурга уже были оценены как достаточные для того, чтобы направить сюда, в Тамбов, человека с такими, мягко скажем, нетамбовским лицом и манерой диалога.

— Может быть, вы гений-самоучка, — предположил ровно Николай Сергеевич, так и не дождавшись встречной реплики с моей стороны. — Может быть, у вас был учитель, о котором вы не хотите или не можете говорить. Может быть, какие-то наработки, о которых почему-то неизвестно профильным Наркоматам, вёл ваш покойный отец и его коллеги. Мне это не важно. Важно то, что часть ваших методик уже работает и уже возвращает в строй бойцов и командиров Красной Армии. И мы… я хотел бы, чтобы они работали не только в одном госпитале, а по всей стране.

Он встал и протянул мне руку через стол. Лицо его, поднявшись выше, тревожно и как-то демонически окрасилось в зелёный от настольной лампы.

— Я уезжаю завтра в Москву. И я хочу взять с собой ваши наработки. Все, которые вы сочтёте нужным передать. Это не приказ, товарищ Николин. Это просьба.

Я встал и пожал его руку, на миг опустив глаза. Ладонь у него была сухая, крепкая, с характерно подстриженными ногтями. Рука хирурга, коллеги. Моего коллеги

— Я подготовлю, — сказал я. — Всё, что успею. И, если возможно, хотел бы просить о каком-то способе связи. Вдруг ещё что-то придёт на ум?

Да, прозвучало не вполне искренне и убедительно, но с задачей я, кажется, справился. Теперь в улыбке на бледно-зеленоватом лице приняли участие и глаза.

— Вот и славно, — кивнул он. — Полагаю, товарищ Березин, с которым вы уже довольно давно знакомы, подойдёт?

— Работать со специалистом уровня Андрея Ильича — честь для меня, — вот теперь вышло предельно искренне. Потому что оно дело — работать с такими волкодавами по одну сторону, и совсем другое — по разные. Я не пробовал, конечно, и желания пробовать не имел совершенно.

Владимир Николаевич усмехнулся и направился к двери. Обернувшись у самого порога, уже положив руку на медную ручку.

— Да, чуть не забыл. Патефон будет доставлен в госпиталь в ближайшие дни, вместе с набором грампластинок. Считайте это скромным подарком от нашего ведомства. Так сказать, в счёт будущих заслуг.

И он вышел, оставив меня стоять посреди кабинета начальника госпиталя. Под мудрым взглядом из-под характерных, по-кавказски изогнутых бровей, с каким смотрел куда-то мимо меня с портрета усталый вождь в сером френче…

Вот это номер…

Я стоял посреди кабинета начальника госпиталя, глядя на закрывшуюся за Владимиром Николаевичем дверь. Нет, в том, что за мной наблюдали, сомнений нет и не могло быть. Наблюдали давно, пристально и повышенно бдительно, как и положено в военное время за любыми подозрительными субъектами. Тот, кто раз за разом откалывал подобные штуки, никаким другим быть и не мог. Вон, таинственный гость всё разложил по полочкам: и про сортировку с «КУЛАК’ом, и про операции, которые, как он деликатно отметил, 'слегка опережали отечественную медицину». Ну и мимо заказа, который я со свойственным легкомыслием отправил на военный завод, тоже пройти было сложно.

Несложно было бы, наверное, понять чуть раньше, что все заводы страны уже перешли или в самое ближайшее время перейдут на военные рельсы, эвакуировавшись в тыл или даже не сходя с места, как «Ревтруд» в Тамбове, и любой запрос к ним сразу попадёт к военным и чекистам. Но вот финальная фраза меня, конечно, выбила. Сильно, сильнее всего, пожалуй. Про патефон я никому не рассказывал. Нет, можно, конечно, было предположить, что каморку прослушивали. Портативных передатчиков-«жучков» в начале Великой отечественной я припомнить не мог ни по фильмам, ни по книгам. Но, может быть, сквозь стенки? Или даже сверху и снизу, из подвала или со второго этажа. Здание старое, постройка как бы не дореволюционная — наверняка есть какие-нибудь слуховые окна, как в старых детективных романах. Но на ум лезло, как обычно, самое плохое. Дурацкая привычка всегда прогнозировать самый худший из возможных вариантов, она от деда в наследство мне досталась.

— Коли угадаешь, Ванятка, то не расстроишься, потому как готов будешь. А коли хоть на чуток лучше выпадет, чем придумал — то будет лишний повод порадоваться. А радоваться в жизни важно, без радости — не жизнь, а каторга выходит.

Так он говорил. Чаще всего так и получалось, прав был дедушка. Но вот теперь почему-то казалось, что если угадаю — расстроюсь. Очень расстроюсь. Если про патефон им рассказала Окся…

— Иван Николаевич! — начальник госпиталя заглянул в свой собственный кабинет нерешительно, так, будто это была приёмная высокого партийного начальства. Или женская раздевалка. — А ты чего тут стоишь?