— Тише, Окся, — успокаивающе произнёс я…

Называть так она попросила сама, ещё вчера, когда мы сидели на кухне у Зины. «А ты можешь меня Оксей называть, Вань? А то 'О-кса-на» на работе длинно выходит, конечно, но «Окс»-то вообще на три буквы… Даже обидно как-то, как «Рекс» какой…«. Я тогда улыбнулся и согласился. В операционной на время это не влияло — без разницы же, что 'Окс», что «Оксь», всё равно коротко и ясно. А ей приятнее. Мне вообще в последние дни хотелось делать ей только приятное.

— А что Окся⁈ Я тридцать лет как Окся! — зарычала она, пробуя вывернуться из моих рук. Без особого фанатизма, кстати: вроде как и пробовала, а вроде как и нехотя. Так, исключительно для поддержания привычного ей образа железной Оксаны Палны, которую голыми руками не возьмёшь.

Мы сидели, забравшись с ногами и обнявшись, на моей койке в каморке-келье, которую я по-прежнему делил с Колей. Новоселье Чарных, которое Зинаида Ивановна обещала «оформить по-людски, с размахом», было назначено ужена следующее воскресенье. Молодой семье выделили приличную и светлую комнату при общежитии, и теперь вся женская половина, а точнее две трети, нашего отряда носилась во внерабочее время то с занавесками, то с кастрюлями, то ещё с какими-нибудь важными в быту мелочами. Но, как водится, когда цель, в нашем случае — отселение соседа, маячит на горизонте, скорость её приближения всегда кажется до противного медленной.

— Не тридцать, а двадцать семь с хвостиком, мне-то не плети! — я сделал вид, что возмутился.

Это уже становилось чем-то вроде семейной шутки: она настоятельно добавляла себе возраста, а я не менее настоятельно противился.

— Ты, гад такой, мои года считать взялся⁈ — едва ли не взвыла товарищ геройская военфельдшер.

— Да вот ещё чего не хватало! Ты и сама отлично справляешься, — возразил я, утыкаясь носом ей в макушку и прижимая к себе крепче. Ругая про себя последними словами Чарных за то, что не переехали сегодня или лучше вообще вчера.

— Ты про эту-то давай дальше, интересно же! — попытался я вернуть разговор в прежнее русло.

И едва снова не провалился.

— Ах, так тебе про других баб интереснее⁈ Ну, Николин, держись! Таких фонарей понаставлю — будешь без лампы в операционной работать, сам светить!..

Разумеется, был способ прервать этот звонкий красноречивый поток. И я его, конечно, знал. Знал и применил, не раздумывая. Вполне вероятно, что знала его и Оксана. И, не исключаю, вольно или невольно рассчитывала на него.

— Да ну тебя, Вань, — проворчала она, когда поцелуй закончился. — С тобой ругаться — никакого толку. Только дурой себя чувствуешь. Слушай, ладно…

Она вздохнула, поудобнее устраивая затылок у меня на плече, и начала рассказывать.

Люба Сличенко приехала в Тамбов с западной Украины к какой-то дальней родне, которую в живых не застала. Сняла угол у бабки в частном секторе, устроилась мыть полы при больнице. А когда началась война — в числе первых записалась в сандружинницы. Но на сестринские курсы почему-то не спешила, хоть её и рекомендовали за исполнительность и активность. Те самые, на виду из которых, как теперь выяснялось, была лишь очень малая часть.

— А в душевые да в баню с девками не ходила, потому как грибка-ногтееда боялась страшно, постоянно так говорила. Только у той бабки в своей бане и мылась, ещё заливала всю дорогу: «венички берёзовые, свежие». Откуда взяться свежим-то, когда их на Троицу ломают, а на дворе октябрь месяц? Теперь вот поди знай, была ли та бабка вообще… — задумалась Оксана, качнув головой, что лежала затылком мне на плечо.

— Да вряд ли, — хмыкнул я. — Ну, или только какая-нибудь глухонемая старая галоша. Настоящая.

Она треснула меня локтем в живот, но как-то удивительно мягко, беззлобно, по-доброму, и засмеялась тихо.

— Ну вот. Отлучки свои частые объясняла то тем, что бабка та хворала, то тем, что подрабатывала, полы мыла кому-то из партейного аппарата. Да тебе уж, поди, и так товарищи твои с улицы Энгельса сто раз всё рассказали!

— С чего бы? Я ж не по их ведомству, — ответил я. — Андрей Ильич только благодарил за сознательность да руку жал, он да Митряшов.

Новость о том, что всё главное начальство УНКВД прибыло утром в госпиталь, и меня вызвали к Покровскому, уже обросла, как водится, небылицами. Особо отличилась Зина, уверявшая, что сам товарищ Сталин лично прислал мне по отрезу «Бостона» на костюм и наипервейшего драпу на пальто, поскольку прознал, что я как есть оборванец, и носить мне нечего. А ещё выделил чуть ли не собственные персональные наркомовские валенки. «Белые, кавалерийские, об каких и сам Будённый только мечтать может!» — добавляла она с придыханием, закатив глаза. Все, понятное дело, соглашались: дураков спорить с Плетнёвой в госпитале не было.

— А всё ж-таки надо было у них путное чего-то попросить, — вздохнула Оксана. Но тут же зачастила: — Не-не-не, ты не думай, я ж не в укор! Я ж говорила, что ты не про дефицит и барахло всякое, Вань!..

— Да я и не думаю, — честно признался я.

Соврав, правда. Подумать-то было о чём.

— А всё-таки я б с них точно чего-нибудь выцыганила, — мечтательно вздохнула она снова, чуть помолчав.

— Например? — спросил я до противного равнодушно. Понимая, что, когда пытаешься узнать у женщины сокровенное, главное — виду не подавать

— Патефон бы, — она закатила глаза. — В ящичке таком, знаешь? Говорят, в Ленинграде выпускают. И грампластинок к нему, хотя бы пяток. Шульженко чтобы, Юрьева, Козин… И Утёсов!

— Любишь музыку? — я погладил её по волосам. Русые пряди, уже отросшие и мягкие, пахли ландышем. Интересно, где она брала духи? Или это и не духи вовсе, а что-то другое, какое-нибудь мыло из довоенных запасов?

— Люблю, — она повернула голову, заглядывая мне в глаза. — Но я, если что, и сама петь умею, ты не думай! И не напрашиваюсь ни в коем разе!

— Не думаю я, не волнуйся, — улыбнулся я.

И опять почти честно.

В том разговоре, что состоялся у нас в кабинете начальника госпиталя, было много странного. Началось с того, что товарищи из органов рассказали, как фашисты в ходе Киевской стратегической военной операции захватили полковую кассу. Вряд ли одну, конечно, но номер подразделения они, разумеется, называть не стали, а мы с Николаем Сергеевичем и не спрашивали. Мы сидели с одинаково постными лицами: он — не понимая, с чего это такая откровенность органов, и чем это грозит, какими ещё подписками-расписками, а я — зная, что какая-то полковая касса, да хоть бы и все они вместе взятые, ничего не значили в сравнении с потерями Красной Армии в Киевском котле. В сегодняшней утренней сводке Совинформбюро, после упоминаний боёв на Брянском и Вяземском направлениях, диктор Левитан рассказал о том, что фашисты насаждают в оккупированных районах старорежимные порядки, восстанавливают власть помещиков и кулаков. Говорил и про село Чернявка, Черкасского района, Киевской области. Не сообщая прямо, но условно подтверждая, что вся область была занята гитлеровцами. Но о том, что Киев пал, о том, что наши ушли оттуда с огромными потерями ещё в сентябре, ни радио, ни газеты ничего не рассказывали.

Митряшов откашлялся и продолжил, читая по бумажке:

— В ходе оперативных действий, неоценимую помощь в которых оказал персонал четырёхсотого сортировочно-эвакуационного госпиталя города Тамбова, сотрудниками был обнаружен тайник диверсантов. В нём находилась крупная сумма денег. Проверка по номерам купюр установила, что это те самые деньги бойцов и командиров Красной Армии, которые фашистские воры украли под Киевом.

Мы с Покровским переглянулись. Начальник госпиталя неверным движением ослабил галстук и потянулся к графину с водой.

— Командованием было принято решение часть денежных средств, признанных утраченными безвозвратно, перевести в фонд обороны Родины, а частью — премировать особо отличившихся товарищей Покровского Н. С. и Николина И. Н.