— Спасибо, — только и сказал Тимофеев, часто моргая.

Я кивнул и вышел в коридор, где меня уже ждала Катя.

— Пить ему пока нельзя, только полоскать рот. К вечеру покормим через зонд, — распорядился я. — Если что-то пойдёт не так — сразу за мной.

Она кивнула, и я пошёл в другое крыло — туда, где лежал ответственный партработник.

Ещё в коридоре был слышен приглушённый голос, не очень внятный, но очень энергичный, таким только с броневика вещать. На койке лежал полусидя широкий во всех отношениях мужчина в заляпанном кровью плотном сером костюме, голова его была обмотана полотенцами, от чего напоминала здоровенную тыкву. Мужчина увлечённо ругался матом, причудливо сочетая лексику извозчиков, сапожников, грузчиков и номенклатурных деятелей партийного аппарата. Слова «перерожденец» и «противник» оказывались в компании других, густых и ярких, а уж как он именовал Гитлера — и говорить не стоило. Даже советских врачей в медлительности товарищ упрекал конструкциями в три-четыре этажа, обещая всем скорую и неизбежную расплату за саботаж и вредительство.

У постели стоял навытяжку Покровский, рядом с ним замерла Ильина, у изголовья переминался с ноги на ногу новый хирург, прибывший с последним эшелоном, с прибытием которого работать стало значительно легче.

Я вошёл, оценил обстановку и молча кивнул новенькому на инструментальный столик. Он понятливо склонил голову и потянул флакон с эфиром к нижнему полотенцу, из-под которого продолжали сыпаться глухие грязные слова. Которые стали становиться всё неразборчивее и тише, и наконец стихли. И трясти своей «тыквой» перемотанный полотенцами матерщинник перестал — это было важнее всего остального, мало ли где там осколки, ещё сместятся при случайном неудачном движении.

— Спасибо, коллега. Работаем, — подошёл я ближе. И, глядя на ошарашенного Покровского, добавил: — Или надо было ещё некоторое время подождать?

Николай Сергеевич смотрел на нас с удивлением, смешанным с благодарностью. А глаза Серафимы откровенно смеялись, хотя сама она сохраняла абсолютно серьёзное выражение лица.

— Вот человек, а? Прирождённый оратор. Как начал говорить — не остановишь. Прямо магия какая-то, — чуть растерянно пояснил начальник госпиталя.

— Ну ещё бы, — понимающе покачал я головой. — Такая экспрессия, такой напор. А теперь давайте посмотрим, не треснула ли морда у товарища от натуги.

Ильина расхохоталась, перестав сдерживаться, и у Покровского стала расплываться улыбка.

— У них, у ответственных товарищей, работа такая — не мешки ворочать. Нам-то попроще, шей себе да шей, — продолжал я, разматывая полотенца и осматривая раны. — Кстати, может, ему ротовое отверстие ушить чуть? Чтоб меньше проходимость была? Или тогда сместят с поста за профнепригодность?

Я говорил ерунду, но она была своевременной. Этот звонкий номенклатурный работник своими хрущёвскими матюками и угрозами лагерей для всех врачей-вредителей явно создал тут нерабочую обстановку.

— Давайте брать пример с коллеги, — предложил я. — Работать молча. Спасибо, Иван Израилевич!

Да, с тем эшелоном прибыл Губерман. У него был такой же, как у меня, приказ приступить к работе в «четырёхсотом эвакуационном», но не от штаба армии, а от его родной части. А ещё у него было сильнейшее заикание после той контузии за Шульговкой. Вот только за эти несколько недель он будто бы на десяток лет старше стал, взрослее. Когда в голове постоянно звенит и ничего не слышишь — о многом успеваешь передумать, много мыслей рождается в гудящей голове. Иногда и полезные попадаются, вот как ему, видимо. Теперь от того, прошлого добермана, самоуверенного и излишне амбициозного, в Губермане не было и следа.

Лицо второго секретаря представляло собой зрелище безрадостное. Осколки оконного стекла и кирпичная крошка посекли кожу в десятке мест, а один крупный осколок рассёк щёку от скулы до угла рта, обнажив жировой комок Биша. Другой торчал под надбровной дугой, чудом не задев глаз. Третий прошёл по касательной вдоль нижней челюсти, выделив и едва не перерезав лицевую артерию. Крови было много, как всегда при ранениях лица, но ничего угрожающего жизни. Тут бы товарища просто сшили обычным матрацным швом или швом Мультановского, от чего и без того неприятная физиономия партработника превратилась бы в такое, чем только детей пугать, как у Николсона в том фильме про Бэтмена. И на характере, который и без этого явно был отвратительным, это бы тоже отразилось наверняка.

Я приступил к обработке, Николай Сергеевич и Серафима ассистировали. Привычная и сравнительно несложная работа: иссечение краёв рваных ран, удаление мелких осколков стекла, щепок и кирпичной крошки. Затем начал накладывать косметические швы, отдельные или непрерывные, в зависимости от места ран. Здесь, в отличие от Танюшиного плеча, не требовалось сшивать нервы, но работа от этого менее тонкой не становилась. Я старался сохранить симметрию лица, избежать стягивания тканей, сделать швы как можно незаметнее. Шёлк для такой работы был грубоват, конечно, но тоньше у нас всё равно ничего не было.

Когда добрался до зияющей раны на щеке, пришлось повозиться. Рассечение было слишком большим и глубоким, и если просто стянуть края, остался бы грубый рубец, который непременно перекосил бы и без того, так скажем, неидеальное лицо товарища. Я наложил внутренние швы на мышцу, а кожу свёл так, чтобы линия разреза совпадала с носогубной складкой — там шрам будет почти незаметен. Это чем-то напоминало операцию на гортани у того молодого пехотинца, только там это была чисто функциональная задача, а здесь, скорее, эстетическая. Но я, во-первых, имел, к счастью, достаточно времени, а во-вторых, привык делать свою работу хорошо.

Когда последний шов был наложен, я выпрямился и потянулся так, что спина хрустнула, а в глазах зарябило.

— Всё. Обрабатывать перекисью, менять повязки. Швы снимем через неделю-две.

Ответственный работник начал приходить в себя и замычал, будто пытаясь продолжить недосказанную речь. Но тут выступил Николай Сергеевич.

— Товарищ Машкин! — голос начальника госпиталя звучал неожиданно твёрдо и властно. — Сохраняйте коммунистическое спокойствие!

Товарищ на столе замер, чуть повернув на голос Покровского наглухо перебинтованную голову. А тот продолжил — спокойно, веско, с неожиданными нотками Левитана, как будто читал по бумажке с гербом:

— Осколками стекла и гитлеровских боеприпасов вам были нанесены тяжелейшие травмы. Только ответственная, слаженная и самоотверженная работа лучших хирургов четырёхсотого эвакогоспиталя позволила сохранить вам жизнь. Но поражения обширны.

— Один из осколков был отравлен! — трагическим тоном добавила Ильина, и тут же зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

— Это секретная информация, — строго, но со смеющимися глазами сообщил Покровский. — Требуется длительная реабилитация и полный покой. Вам предписано строгое соблюдение режима. Запрещено напрягать голосовые связки и ротовой аппарат. И мыслительный тоже. Вас обеспечат жидким питанием. Крепитесь, товарищ!

Он положил ему руку на плечо жестом, как в старых фильмах. Машкин вздрогнул, но не издал ни звука.

— Отлично. Я был уверен, что важность текущего момента вы оцените верно. Отдыхайте, товарищ второй секретарь. Набирайтесь сил. И главное — больше спите.

Мы вышли из палаты и, отойдя по коридору на всякий случай на несколько метров от двери, остановились. Серафима первой не выдержала — прыснула в кулак. За ней фыркнул и Покровский. Я улыбался, глядя на них. Губерман молчал, но и его губы расходились в улыбке, хоть и подрагивая. Хорошо, что руки больше не дрожали, очень хорошо. Как вспомню себя тогда…

— Ну, вы даёте, товарищи, — покачал головой начальник госпиталя. — «Осколок был отравлен…» Что он теперь про нас подумает?

— Что мы спасли ему жизнь, а золотые руки доктора Николина даже позволили сохранить лицо, в самом прямом смысле слова, — пожала плечами Ильина, всё ещё улыбаясь. — И что он зря распекал нас тогда за вредительство, да ещё такими выражениями.