Да, всегда самым правильным, самым верным решением было самое простое: если тебя что-то интересует, нужно задать вопрос. Как говорил один мой старый знакомый: «На любой незаданный вопрос ответ — „нет“». Но, как часто бывало, простое на первый взгляд решение запросто могло выйти очень и очень сложным. Если выяснится, что каждое моё слово, даже наедине сказанное, «сливала» чекистам она, я, может, и буду к этому готов… Да какой там, ни к чему я не буду готов! И радости никакой не будет точно. Вот же гадство, и верить никому нельзя, и за самим собой следить постоянно, чтоб лишним словом не выдать себя ещё сильнее. Хотя куда уж сильнее-то? Вон, полковники из самой Москвы уже потянулись, тут, выходит, и до генералов недалеко. Их только и не хватало…

Мы шли по коридору молча. Оксана — чуть позади, будто не решаясь поравняться. Я слышал её шаги, лёгкие, почти невесомые, и эти едва уловимые звуки странно отдавались глухим тяжким эхом в груди. Навстречу нам попалась спешившая с улицы Катя Белова. Румяная с морозца, она спрятала улыбку и с растущей на глазах тревогой вгляделась в наши лица. А потом молча сняла с себя телогрейку и протянула Оксане.

— Спасибо, Катюш, — прошептала та, накидывая телогрейку на ходу.

А я почувствовал, как на мои плечи ложится привычная тяжесть шинели. Коля, не сказав ни слова, позаботился. Я опять не заметил, откуда он взялся, — просто вдруг оказался рядом, набросил шинель и пошёл себе в другую сторону, как будто так и надо было. Я только и успел, что кивнуть да моргнуть ему вслед, обозначая благодарность. И подумал о том, что как-то слишком уж много народу постоянно и очень внимательно следит за одним-единственным доктором Николиным. Ну, у санитарного казака-то хоть приказ был… А у остальных?

Мы вышли на крыльцо. Двор бывшей школы, а теперь эвакуационного госпиталя, был пуст, только у справа у снятой со стороны станции секции забора привычно маячили фигуры двух мальцевских, да старый клён тихо поводил голыми ветками, как скелет дирижёра. Я сел на лавочку, она опустилась рядом, но не бок о бок, как раньше, а чуть поодаль, и плотнее запахнула Катину телогрейку.

— Холодает, — сказала Оксана, не дождавшись первых слов от меня.

Ветер трогал чёрные ветви старого клёна, и казалось, что внутри меня дует такой же, неслышный, но промораживающий до самого сердца.

— Зима близко, — выпала из памяти фраза, знакомая по какому-то дурацкому американскому фантастическому сериалу из будущего.

Подумалось некстати о том, сколько всякой ерунды казалось важным в том моём времени: какие-то шмотки модных фирм, машины японские, немецкие и американские, телешоу, которые смотрели и обсуждали все и каждый, сериалы вот те же самые… Сколько же сказок, брехни, ерунды, фантастики было там. А вот правда была всего одна, да только прийти к ней получалось не у всех, и чаще всего — там, где смерть стояла за плечами. О том, что по-настоящему важные в жизни вещи можно пересчитать по пальцам одной руки. Здоровье. Работа. Дружба. Любовь. И Родина.

— К отправке готово всё, Губерман с Ильиной на станцию поедут. Говорят, в Куйбышев сразу уйдёт эшелон, — тихо проговорила Оксана.

Она, видимо, решила, что разговор лучше было привычно начать с работы.

— Бригврач из Москвы приезжал, — говорить было тяжело так, будто рельс на плече тащил. Но опять это проклятое «надо». — Забрал бумаги с собой, я там набросал кое-чего. Сказал, что помогать теперь будут.

— Это хорошо, — вздохнула она.

Мы оба понимали, что разговор никак не желал сворачивать в нужную сторону, но и спешить не хотелось. До погрузки раненых оставалось ещё время. Я сидел, уперев локти в колени, склонившись чуть вперёд. Так не было видно Оксаниного лица, но я не был уверен в том, что хотел сейчас внимательно изучать её реакцию на услышанное.

— Он, прощаясь, сказал вчера, что патефон с пластинками привезут на днях, — выговорил я наконец.

Пауза. Даже ветер, кажется, прислушался, почти стихнув.

— Тоже хорошо, — судя по голосу, она улыбнулась.

Я повернул голову. Так и есть — те же ямочки на щеках, то же тепло в серых глазах.

— А я… сам собирался купить, — наверное, надо было сказать что-то другое, но я ляпнул именно это.

— Говорю же — хорошо, что подарят. Всё копейка в дом, — улыбнулась она чуть шире, и в глазах заплясали знакомые хитрые чёртики. — Недешёвая ведь штуковина, приличных денег стоит. Лучше, когда подарят, чем свои-то кровные отдавать, верно?

Мы смотрели друг на друга. И мне становилось вот прямо-таки физически муторно от того, что я столько времени подозревал её, вместо того, чтобы просто спросить прямо.

— Ты — очень странный, Ваня. Но я уже об том говорила, да не раз, — начала она, и голос её изменился, став серьёзнее. — Мне об этом и Горбатюк-покойник рассказывал, и Гавря тот же, и Черниченко. Ну, Сергей Саввич, с которым в Шульговке знакомство ты свёл.

Она пояснила, заметив, как я чуть приподнял левую бровь, когда услышал незнакомую фамилию. Тот старший майор, оказавшийся целым заместителем начальника особого отдела по Западному фронту, её не называл, и насчёт знакомства было, пожалуй, довольно громко сказано — подумаешь, мордой в пол приложили да стрельнули возле ноги, тоже мне знакомство… Хотя, наверное, в том, что с моим повышением в звании и с отправкой сюда по приказу штаба армии тогда всё сложилось так оперативно, была и его заслуга. Вряд ли один комбриг из Харькова, при всём к нему безмерном уважении, управился бы так быстро. Хотя с этими ни в чём нельзя быть уверенным, конечно. Как и с некоторыми странными молодыми хирургами.

— С ним же ведь чуть всё совсем плохо не вышло тогда, — усмехнулась она. — Он мне прямым текстом почти дал понять, что за гражданином Николиным И. Н. приглядывают и приглядывать продолжат, куда бы он ни делся. И что долг каждого сознательного советского человека, даже если он — женщина, в том, чтоб бдить и всё подмечать. В особенности в моменты высшего морального и эмоционального напряжения.

Последняя фраза была сказана с её фирменной, непередаваемой ядовитой язвительностью. Я невольно улыбнулся.

— Я тогда ему со всей комсомольской прямотой ответила, чтоб искал профурсеток в другом месте, и под гражданина Николина в моменты наивысшего напряжения сил ложился самостоятельно.

Видимо, удивление на моём лице было чересчур заметным — она рассмеялась и наконец-то подсела совсем близко, закинув руку мне на плечи. И от тонкого весеннего аромата, ставшего уже таким родным, сразу стало легче.

— Мы с ним, с Сергеем-то Саввичем, тоже там, за Ладогой впервые встретились, там же, где и с Гаврей, Мирохой и Митяем. Степан Маркович там у нас командиром был. Нюх у него, у Черниченки-то, как у овчарки, кабы ещё и не лучше. Я, Вань, эту историю не люблю рассказывать, да и не говорила почти никому. Но тебе расскажу…

И она рассказала.

О том, как до революции родилась в Москве, в Трёхпрудном переулке, в семье известного врача, профессора, ставшего потом консультантом лечебно-санитарного управления Кремля, девочка, младшая дочка. О том, как у неё были няни и гувернантки, красивые платья и куклы, как они с папой любили гулять в Петровском парке и кормить там белочек, или слушать духовые оркестры у фонтанов Александровского сада. И о том, как всё закончилось в одночасье, когда отец принёс ей и брату удостоверения на другие фамилии.

— Вот ведь как чувствовал тогда папа… Мы уехали из Москвы в конце ноября. Его арестовали второго декабря. Обвинили по право-троцкистскому блоку, его и нескольких коллег. Маму тоже забрали. Уж не знаю, кто там ему помогал с нашими документами, но до самой Финской, до той первой встречи с Черниченко, ни у кого и вопросов не возникало. Там ведь и выписка из метрик была, и удостоверение с сестринских курсов, и школьный аттестат, настоящие. И вышла я Смирновой Оксаной Павловной, круглой сиротой из семьи рабочих с завода братьев Бромлей. И поехала в Ленинград-Петроград, чтобы там в какую-нибудь больницу устроиться попробовать. Папа говорил, что в большом городе потеряться легче, чем в лесу или чистом поле…