В вену ударила ледяная струя жидкости.

Но боль не уходила. Она становилась только сильнее, скручивая мое истощенное тело в тугой, пульсирующий комок агонии.

— Больно... — прошептала я, вцепляясь пальцами в край носилок. Ногти побелели от напряжения. — Игорь... я не могу...

— Дыши, Оксаночка, дыши, — Вера Николаевна не отпускала мою шею, продолжая давить на тампон, который уже насквозь пропитался кровью. — Максим Андреевич, мы ее теряем! Давление шестьдесят на тридцать!

Скрип тормозов.

Микроавтобус резко вильнул вправо и затормозил на обочине с такой силой, что нас всех бросило вперед.

Максим бросил руль и перемахнул в салон реанимобиля. Его лицо было бледным, искаженным от ужаса и ярости. Он отшвырнул Игоря в сторону и упал на колени перед моими носилками.

— Оксанка! Смотри на меня! Открой глаза!

Я с трудом приоткрыла тяжелые веки. Изображение двоилось. Лицо Максима то приближалось, то отдалялось, словно в плохом кино.

— Больно, Макс... — одними губами прошептала я. — Опухоль... она лопнет...

— Не лопнет. Слышишь? Я не дам! — он схватил мою ледяную руку и прижал к своим губам. — Игорь, дай ей фентанил! Микродозу! Только чтобы снять болевой шок!

— Это риск остановки дыхания! — крикнул анестезиолог.

— Я сказал, делай! Если она сейчас умрет от болевого шока, нам вообще не понадобится операционная! — рявкнул Максим, не отрывая от меня взгляда.

Игорь схватил ампулу, отломил головку и ввел препарат прямо в резинку капельницы.

Секунда. Две. Три.

Спасительное, тяжелое тепло мощной волной ударило в мозг.

Опиоид мгновенно отсек нервные окончания. Раскаленный кинжал в правом боку растворился, превратившись в тупое, далекое распирание. Я глубоко, со всхлипом вдохнула, и мое тело обмякло на носилках.

— Давление пошло вверх. Восемьдесят на пятьдесят, — выдохнул Игорь, вытирая пот со лба.

— Сатурация падает! Девяносто! — Вера указала на монитор.

— Мешок Амбу, быстро! Дыши за нее! — скомандовал Максим.

Анестезиолог прижал к моему лицу прозрачную маску с подключенным зеленым мешком и начал ритмично сжимать его, нагнетая кислород в мои слабеющие легкие.

Я чувствовала, как воздух искусственно наполняет мою грудь. Это было странное, пугающее чувство абсолютной беспомощности. Моя жизнь сейчас буквально находилась в руках этих людей.

Я перевела взгляд на Максима.

Он стоял на коленях, сжимая мою руку, и смотрел на меня так, словно пытался влить в меня свою собственную жизненную силу. Его грудь тяжело вздымалась. По виску стекала капля пота.

Мы смотрели друг на друга под визг мониторов и шипение кислорода.

В этот момент мы оба понимали, что находимся на краю пропасти. Полиция ищет нас. Клиника потеряна. У меня началось внутреннее кровотечение, и счет идет не на часы, а на минуты.

— Куда... мы... — с трудом прошептала я под маской.

— У меня есть запасной вариант, — жестко ответил Максим, поглаживая мою ледяную щеку большим пальцем. — Резервный бункер на другом конце области. Там есть свет, хирургический стол и базовые инструменты. Нам хватит.

— Это безумие, Максим Андреевич, — тихо сказал Игорь, продолжая качать мешок Амбу. — Делать резекцию печени в полевых условиях... Это самоубийство. И для донора, и для реципиента. Мы не довезем ее!

Максим медленно повернул голову к анестезиологу. Его взгляд был взглядом волка, загнанного в угол, но готового рвать глотки до последнего вздоха.

— Если мы не сделаем эту операцию сегодня, она умрет через несколько дней. Опухоль дала реакцию. Ткани рвутся. Это экстренное показание. У нас нет выбора.

Он посмотрел на Руслана, который молча сидел в углу, вжавшись в кресло.

— Ты готов? — коротко спросил Максим.

Парень, бледный как полотно, сглотнул, но кивнул.

— Я же сказал, я до конца. Делайте что нужно.

Максим снова повернулся ко мне.

— Я вырежу из тебя эту дрянь, Оксанка. Даже если мне придется оперировать тебя на капоте этой чертовой машины. Слышишь? Ты будешь жить.

Он отпустил мою руку, вскочил на ноги и снова бросился за руль.

Двигатель взревел. Микроавтобус рванул с места, вжимая нас в спинки кресел.

Максим включил спецсигналы. В тишине пустой ночной трассы раздался пронзительный, агрессивный вой сирены скорой помощи. Синие проблесковые маячки, спрятанные под решеткой радиатора, разрезали тьму.

Мы летели по встречной полосе.

Я закрыла глаза, отдаваясь действию фентанила.

В голове было удивительно пусто. Страх, паника, ненависть к Артему — все это ушло на второй план. Осталась только абсолютная, безоговорочная вера в мужчину, который сейчас сидел за рулем.

Я знала, что он не лжет.

Он скорее умрет сам, чем позволит мне закрыть глаза навсегда.

— Держись, девочка моя, держись, — шептала Вера Николаевна, меняя пропитанный кровью тампон на моей шее. — Давление стабильное. Сто на шестьдесят. Умница.

Мы ехали больше часа.

Каждая кочка на дороге отдавалась во мне глухой дрожью. Я периодически проваливалась в забытье и снова выныривала, слыша команды Игоря и ровный, спасительный писк кардиомонитора.

Наконец, машина резко сбросила скорость. Мы съехали с асфальта на какую-то грунтовую, разбитую дорогу. Ветки деревьев с громким скрежетом хлестали по бортам фургона.

— Приехали, — глухо сказал Максим, глуша мотор.

Задние двери распахнулись. В салон ворвался холодный, сырой ночной воздух.

Я открыла глаза. Мы стояли перед заброшенным, полуразрушенным зданием старого советского завода. Вокруг не было ни души. Только густой лес и непроглядная тьма.

— Каталки на выход! Быстро! — скомандовал Максим, выпрыгивая на землю. — Вера, держи систему! Игорь, бери кислород!

Меня выкатили из машины.

Холодный ветер ударил в лицо, но я почти не почувствовала его. Фентанил превратил мое тело в невесомую оболочку.

Мы заехали в зияющий черным провалом дверной проем. Внутри пахло бетонной крошкой и машинным маслом. Но как только мы миновали первый коридор, Максим нажал какую-то скрытую кнопку в стене.