— Это вам спасибо, что дали ему повод вернуться, — мягко ответил парень. — Идите к нему. Он там с ума сходит в коридоре.
Я резко развернулась и выбежала из палаты.
Максим стоял у окна в коридоре, глядя в темноту. Услышав мои шаги, он обернулся. Его лицо было напряжено, челюсти сжаты. Он ждал приговора. Ждал, что я снова начну кричать, назову его убийцей и потребую выпустить меня.
Но я не кричала.
Я подошла к нему вплотную. Ноги дрожали, по щекам текли слезы облегчения. Мой мир, который последние сутки был залит черной грязью предательства, вдруг осветился ярким, ослепительным светом.
— Ты поверила? — хрипло спросил он, глядя на мои слезы.
Я судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Максим шумно выдохнул, словно сбросил со своих плеч бетонную плиту, шагнул ко мне и одним движением сгреб меня в охапку.
Он прижал меня к себе так крепко, что я услышала, как бешено колотится его сердце. Я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая его запах. Запах хвои, чистоты и абсолютной, непробиваемой надежности.
— Пойдем в палату, — тихо сказал он, зарываясь носом в мои волосы. — Тебе нужно лежать.
Он довел меня до моей комнаты. Как только дверь за нами закрылась, отрезая нас от внешнего мира, все мое напряжение, копившееся эти безумные два дня, наконец-то прорвало плотину.
Адреналин ушел, оставив после себя тотальное, сокрушительное истощение.
Я рухнула на край кровати и зарыдала. В голос. Скуля и задыхаясь от собственных слез.
— Эй, тише, тише, Оксанка... — Максим тут же опустился передо мной на колени, перехватывая мои трясущиеся руки. — Все хорошо. Все самое страшное позади.
— Ничего не хорошо! — закричала я, сжимая кулаками его черную водолазку. — Это несправедливо! Максим, это так чертовски несправедливо! Почему всё это происходит со мной?!
Я била его кулаками в грудь, выплескивая всю боль.
— Я так старалась быть хорошей! — рыдала я, задыхаясь. — Я пахала на эту гребаную скорую! Я тянула на себе Артема, сестру, мать! Я отдавала им всё! А они... они выкинули меня на улицу! Они забрали мой дом! Они смеялись надо мной!
Максим не пытался меня остановить. Он принимал мои слабые удары, гладя меня по спине своими горячими, сильными ладонями.
— А потом эта опухоль... — я согнулась пополам, уткнувшись лбом в его плечо. — Я думала, я умру там, на бордюре. В луже. Как собака. Одна.
— Ты не одна, — его голос задрожал от сдерживаемой ярости и боли. — Слышишь меня? Ты больше никогда не будешь одна.
Я подняла заплаканное, искаженное болью лицо.
— Почему ты ушел?! — этот вопрос вырвался из самой глубины моей души. Вопрос, который сжигал меня пять лет. — Если ты мог спасти этого парня в Европе, почему ты не мог забрать меня с собой?! Я бы жила с тобой в шалаше! Я бы пряталась! Я бы...
Мои слова захлебнулись в новом потоке слез.
Максим побледнел. В его глазах отразилась такая первобытная мука, что мне стало страшно.
Он обхватил мое лицо обеими руками, заставляя смотреть ему прямо в глаза.
— Потому что я был трусом, Оксана, — прошептал он, и его голос сорвался. — Я боялся, что они доберутся до тебя. Я думал, что если я исчезну, ты будешь в безопасности. Что ты поплачешь и найдешь себе нормального мужика. Построишь нормальную жизнь. Без страха, без бандитов, без пряток.
Его большие пальцы судорожно стирали слезы с моих щек.
— Я каждый день ненавидел себя за то, что оставил тебя. Каждый чертов день я просыпался с мыслью о тебе. И когда мои люди доложили мне, что этот ублюдок Артем спит с твоей сестрой, а ты пашешь на них... я чуть не сошел с ума. Я хотел вернуться и переломать им всем шеи еще тогда. Но я не мог. Я должен был добить тех, кто меня заказал.
Он прижался своим лбом к моему лбу. Его дыхание было тяжелым, обжигающим.
— Прости меня, Оксанка. Прости меня за всё.
Я смотрела в его глаза, находящиеся в сантиметре от моих.
Все эти годы я убеждала себя, что Артем — это моя стена. Что моя тихая, убогая жизнь в хрущевке — это счастье.
Но сейчас, глядя на мужчину, стоящего передо мной на коленях, я понимала одну страшную вещь. Я никогда не переставала его любить.
Эта любовь не умерла. Она просто замерзла, погребенная под слоем пепла, обмана и чужого предательства. И сейчас, от одного его взгляда, от его горячих рук, этот пепел вспыхнул с такой силой, что мне не хватало воздуха.
Он спас мне жизнь вчера.
Он нашел способ вырезать из меня смерть завтра.
Он ради меня готов на всё.
Я судорожно выдохнула. Мои руки, до этого сжимавшие его водолазку, медленно скользнули вверх, по его широким плечам, и зарылись в его жесткие, темные волосы.
Максим замер. Его тело натянулось, как стальная струна.
— Оксан... — хрипло выдохнул он, не смея пошевелиться.
Я не дала ему договорить.
Я подалась вперед и накрыла его губы своими.
Это не было нежным прикосновением. Это был взрыв.
Максим глухо зарычал, его руки мгновенно скользнули на мою талию, сминая ткань халата, и прижали меня к себе так сильно, что я охнула.
Он ответил на поцелуй с такой отчаянной, голодной яростью, словно умирал от жажды все эти пять лет. Его губы сминали мои, жестко, властно, забирая всю мою боль, все мои страхи, всё мое отчаяние.
Я отвечала ему с не меньшим безумием. Мои пальцы впивались в его плечи, я прижималась к нему всем телом, чувствуя жар, исходящий от каждого его мускула.
В этом поцелуе было всё. Вся та ненависть к предателям, которая сжигала меня изнутри. Весь тот страх перед неминуемой смертью. И та сумасшедшая, никуда не исчезнувшая химия, которая связывала нас с первого дня знакомства.
Мы целовались так, словно завтра не наступит. Словно мы пытались вдохнуть друг в друга жизнь.
Его горячий язык собственнически вторгся в мой рот, сплетаясь с моим. Вкус его губ — терпкий, знакомый, мужской — окончательно снес мне крышу. Я забыла о диагнозе. Забыла о клинике. Забыла о том, что еще утром стояла у подъезда, унижаясь перед Артемом.
Был только Максим. Мой мужчина. Мой защитник.
Он с силой оторвался от моих губ, тяжело дыша. Глаза его потемнели, зрачки расширились так, что почти затопили серую радужку.
