Мама медленно моргнула, вспоминая свой тяжелый ночной бред. — Одеяло?.. Помню… Будто облако серое. Тёплое такое… А где оно? На мне сейчас отцов тулуп…

— Так я это одеяло Тихону и отнесла, — спокойно, размеренно объясняла я, поглаживая её по руке. — Он как увидел его, так у него глаза из орбит полезли. Пытался сначала за бесценок забрать, полмешка муки давал. Да только меня не проведёшь. Я цену вещи знаю. Торговалась с ним, пока он все эти три мешка на телегу не погрузил, да ещё и саржу синюю сверху на рубахи нам отдал. Сам сюда на повозке всё довёз и в избу затащил. Всё честно, мама. Обмен это. Наше ремесло нас и накормило.

Василиса слушала меня, приоткрыв рот. В её глазах дикий ужас медленно сменялся полным, абсолютным непониманием. Разум её деревенской жизни никак не вмещал мысль, что за кусок шерсти, пусть и необычно сделанный, городской перекупщик выложил столько припасов.

— За одеяло?.. — переспросила она шёпотом, словно пробовала это слово на вкус. — За серую овчину, что в ларе гнила?.. Три мешка?..

— Три мешка, матушка, — улыбнулась я, чувствуя, как Уля за моей спиной усердно закивала головой, подтверждая мои слова. — И это только начало. Тихон сказал, если в городе господам вещь приглянется, он через месяц вернётся, ещё просить будет. Так что ты лежи, поправляйся. Голод нам больше не грозит. Вот, на, попробуй.

Я повернулась, взяла со стола вторую, целую ржаную лепёшку, которая ещё сохраняла слабое печное тепло. Отломила от неё мягкий, плотный край и протянула маме.

Василиса несмело взяла серый кусочек. Поднесла к лицу, шумно вдохнула запах свежего печёного теста и, зажмурившись, откусила. На её измождённом лице появилось такое выражение, какое бывает у людей, спасшихся после страшного крушения. Она жевала медленно, со слезами на глазах, смакуя каждую крошку грубого, пресного ржаного хлеба.

— Хлебушек… — прошептала она, с трудом сглотнув. — Настоящий… Господи, слава Тебе. Не дала дочерям моим с голоду помереть…

Пока мама медленно доедала свой кусочек, я огляделась по сторонам. Радость от сытости понемногу угасала перед новой, куда более суровой проблемой. В избе становилось по-настоящему холодно. Пресные лепёшки мы испекли, но огонь из старых щепок и сломанных грабель прогорел окончательно. Из щелей между брёвнами уже откровенно тянуло ледяным сквозняком. На дворе подбирался полдень, снег на улице повалил сильнее, засыпая маленькое оконце.

Тело Ксении, хоть и получило первые калории, всё ещё оставалось слабым, и от наступающего холода у меня внутри начали цыпки по коже бегать. Без дров избушка остынет до основания к вечеру. А у меня на печи лежит едва оправившаяся от лихорадки женщина и пятилетний ребёнок. Мешки с мукой нас от голода спасли, но от стужи они не защитят.

Я подошла к окну. Стекло подёрнулось тонким белым узором изнутри.

«Надо что-то решать с дровами, причём сейчас, пока светло, — подумала я, сурово сжав губы. — Если печь остынет, мамин кашель вернётся с новой силой. Две недели у нас есть, но без тепла мы и трёх дней не протянем».

Я посмотрела на пустую сосновую раму с гвоздями, сиротливо стоявшую у стены. Сырьё в сарае было, но чтобы запустить работу над вторым пледом, мне нужно сначала выжить в этой ледяной коробке.

Холод забирался под свитку незаметно, но верно. Сырой, тяжелый воздух пах близким снегопадом. Я постояла у окна, наблюдая, как крупные хлопья окончательно залепляют нижние углы оконного переплета. За печью жалобно и тонко свистел сквозняк — изба Ксении давно просила хорошего мха для конопатки, но до этого ли теперь было?

Мама Василиса, съев свой кусочек сухой пресной лепешки, заметно успокоилась. Глаза её прикрылись, дыхание выровнялось. Тяжелый отцовский тулуп хорошо держал то скромное тепло, что мамино тело успело накопить от ночного пледа. Уля сидела на лавке, поджав под себя босые ноги, и усердно жевала жесткую корку, запивая её остывшей колодезной водой. Она старалась не шуметь, понимая, что в доме наступают тяжелые минуты.

«Дрова, — эта мысль билась в моей голове упрямым набатом. — Шестьдесят шесть лет жизни в благоустроенном городе стерли из памяти, каково это — зависеть от охапки поленьев. Но сейчас я не в квартире. Здесь нет центрального отопления».

Я подошла к печному углу, наклонилась и потрогала кирпичную кладку у самого пода. Остывает. Быстро остывает. Щепки от старого забора и зубья от грабель дали яркую, но короткую вспышку. Настоящего, глубинного жара, который прогревает толстые глиняные стены печи на сутки, они дать не могли.

Я застегнула свитку на все пуговицы, туже затянула на голове потрепанный шерстяной платок Ксении и повернулась к сестре.

— Уля, я снова в сарай. Сиди тихо, карауль маму. К двери без меня не подходи. Если кто стучать станет — помалкивай.

Девчушка серьезно кивнула, даже жевать перестала на мгновение.

Я вышла в сени. Холод тут же ударил в лицо, заставив содрогнуться все мое немощное девичье тело. Мороз крепчал с каждым часом, земля на дворе окончательно превратилась в камень. Я дошла до сарая, налегая плечом на перекошенную дверь. Внутри было темно и пусто. Ларь с овечьей шерстью стоял в самом углу, словно немое напоминание о том, что у нас есть богатство, которое мы не можем согреть.

Я огляделась. Всё, что лежало на виду — щепки, обрезки, старое топорище — я уже унесла в первый раз. Остались только тяжелые, толстые бревна самого каркаса сарая. Но их мне не срубить. Мои руки Ксении после вчерашнего обтесывания сосновых плах для рамы ныли так, что я едва могла пальцы в кулак сжать. Топор весил целую вечность.

В углу сарая, заваленный сухой прелой соломой, стоял старый отцовский верстак. Тяжелый, сбитый из толстых пятидесятимиллиметровых дубовых досок. Отец Ксении делал его на века, чтобы столешница не гуляла под тяжелым нажимом струга или обуха.

«Дуб, — подумала я, и в моем разуме Анны всплыли старые рассказы дедушки-лесничего. — Дубовые дрова горят долго, дают густой, ровный жар и держат угли часами. Если я смогу расколоть хотя бы одну доску этого верстака, мы переживем эту ночь в тепле».

Я подошла к верстаку, смахнула ладонью колючую солому и пыль. Попробовала качнуть его. Куда там — он словно врос в земляной пол сарая. Тяжелая, монументальная вещь. Но у него были выдвижные ящики для мелкого инструмента и ржавых болтов. Сами ящики были сделаны из сосновых планок потоньше.

Я ухватилась за ручку верхнего ящика и с силой потянула на себя. Дерево заскрипело, сопротивляясь. Я дернула еще раз, навалившись всем весом своего худого тела. Ящик с грохотом выскочил, едва не придавив мне ноги. Из него посыпалась сухая земля, обрезки старой кожи и несколько заржавевших заклепок.

Я подняла этот деревянный короб. Борта у него были сухими, изъеденными жучком, но крепкими. Я вытащила второй ящик, затем третий. Этого мало. Сосна сгорит так же быстро, как и утренние щепки. Нужна была сама столешница.

Я взяла отцовский топор. Рукоять обожгла ладони ледяным холодом. Превозмогая слабость, я замахнулась и с размаху ударила по углу дубового верстака.

Взлиньк! — топор со звоном отскочил от железного дуба, едва не вывернув мне запястья. На темной древесине осталась лишь мелкая, бледная царапина.

Я тяжело задышала, чувствуя, как из глаз от бессилия катятся слезы. Шестьдесят шесть лет опыта кричали мне: «Нужен рычаг! Не бей дуб в лоб, ты не мужик-лесоруб!»

Я опустила топор. Посмотрела на конструкцию верстака внимательнее. Столешница крепилась к тяжелым деревянным ножкам с помощью толстых деревянных нагелей — шкантов, вбитых сверху. От времени и сырости клей, если он там и был, давно высох. Доски просто лежали на пазах.

Я перевернула топор обухом вниз. Наставила лезвие прямо в щель между массивной ножкой и верхней дубовой доской. И со всей силы, какую только смогла выжать из своего худого плеча, ударила по обуху тяжелым камнем-валуном, который лежал у порога сарая для гнёта.