Тук! — глухо отозвалось дерево.

Тук!

На третий удар щель между досками расширилась. Старый дубовый шкант с треском лопнул. Конец широкой, тяжелой доски приподнялся. Я отбросила камень, ухватилась за край плахи обеими руками и, упершись ногами в земляной пол, потянула её вверх.

Дерево стонало, рвалось, но поддалось. Огромная, тяжелая дубовая доска длиной метра два с глухим стуком упала на землю.

Я стояла над ней, тяжело дыша, а изо рта валился густой белый пар. Руки тряслись, ладони горели от лопнувших мозолей, но внутри меня ликовала взрослая, расчетливая женщина. Мы добыли дуб. Настоящий, сухой дуб, который будет держать печь до самого утра.

Я подошла к деревянной раме, утыканной гвоздями, и провела пальцем по сосновой перекладине. Сырья в ларе оставалось еще много, но для новой вещи мне нужны были узоры. Просто серый плед Тихон уже забрал. Второй должен быть таким, чтобы затмить первый.

В избе наконец-то стало тепло. Тяжёлый дубовый брус горел в печи медленно, с утробным, сытым гулом, отдавая кирпичной кладке ровный и плотный жар. Воздух прогрелся, пахло сухим деревом и остатками ржаных лепёшек. Мама Василиса спала глубоко, без прежнего лихорадочного метания, укутанная в тяжёлый отцовский тулуп. Уля, разомлев от тепла и полной миски похлёбки, свернулась калачиком на лавке у печи и тихонько сопела.

Я сидела у стола под тусклым светом коптилки. Мои руки Ксении гудели от усталости, ладони после борьбы с дубовой доской саднили, но взрослый разум Анны не давал расслабиться. У нас шла вторая из четырнадцати подаренных старостой суток. Время текло быстро.

Перед нашими мешками с мукой на рогожке лежала новая охапка овечьей шерсти, которую я притащила из сарая. На этот раз я выбирала её из ларя особенно тщательно. Среди привычных серых и бурых комков мне попалось несколько больших, удивительно чистых кусков абсолютно белой шерсти от весенней ярочки. В полумраке избы она отливала мягким, жемчужным блеском.

— Просто серый плед Тихон уже увёз в город, — размышляла я, перебирая пальцами упругие волокна. — Второй раз серой однотонной тряпкой его не удивишь. Нужна изюминка. Если пустить по краям пледа широкую белую кайму, а в середине выткать серые и белые квадраты в шахматном порядке... Это будет не просто одеяло. Это будет вещь для богатого купеческого дома.

Но для контраста мне нужен был ещё один цвет. Тёмно-серый и белый — хорошо, но слишком просто. Хотелось добавить живого, тёплого оттенка. Красок в этой нищей избе, конечно, не водилось. Зато под навесом у печи, в старом холщовом мешочке, сиротливо звенела сухая луковая шелуха. Её собирали ещё с прошлого года, когда отец был жив и в огороде рос хороший лук. Местные бабы красили ею яйца к весенним праздникам, но я-то знала, какой глубокий, насыщенный рыже-коричневый цвет она может дать шерсти, если правильно её выварить.

Я тихонько встала, стараясь не скрипеть половицами, подошла к печи и заглянула в чугунок. Вода ещё оставалась тёплой. Я высыпала всю луковую шелуху прямо в чугунок, долив колодезной воды до самого края, и аккуратно придвинула его кочергой ближе к тлеющим дубовым углям. Пусть томится до утра, набирает цвет.

Всю следующую половину ночи я посвятила самой нудной, но важной работе — подготовке белой шерсти. Прялки не было, поэтому я снова действовала по уже проверенному методу лума. Я брала пушистый кусок чистой ярочки, аккуратно растягивала его пальцами в длинную, ровную ленту толщиной в палец. Затем, слегка смочив ладони тёплой водой, с силой катала эту пасму по своему колену. Шерстинки цеплялись друг за друга, скручиваясь в плотную, объёмную ровницу. Каждое движение отзывалось тупой болью в уставших мышцах, но я не останавливалась. На свет рождались ровные, мягкие белые жгуты, похожие на пушистые зимние канаты.

К рассвету у меня на столе лежала приличная горка готовых белых нитей.

В оконце заплескался бледный, морозный синий свет. Заслонка печи остыла, но сама глина ещё дышала густым дубовым теплом. Из чугунка, стоявшего на поду, шёл густой, пряный и терпкий запах варёного лука. Вода внутри стала тёмной, почти чёрной, с плотным янтарным отливом. Настоящий, крепкий природный краситель.

— Ксюша... ты опять не спала? — послышался с лавки заспанный, тихий голос Ули.

Девчушка потирала кулачками глаза, растрёпанная и тёплая. Она уставилась на белые шерстяные жгуты, лежащие на столе, а потом шмыгнула носом, уловив луковый запах.

— Не спала, ушастик. Зато посмотри, сколько у нас белого пуха теперь, — я устало улыбнулась сестре и поманила её пальцем. — Поможешь мне? Сейчас мы с тобой будем красить шерсть. Только аккуратно, чтобы одежду не заляпать.

Я достала чугунок из печи с помощью ухвата. Опустила туда несколько больших смотанных жгутов обычной серой шерсти. Нам нужно было, чтобы она взяла в себя этот золотисто-рыжий оттенок. Деревянной мутовкой я усердно прижала шерсть ко дну, наблюдая, как тёмная луковая жижа жадно впитывается в овечий пух.

— Ой, она рыжая становится! Как лисичка! — Уля захлопала в ладоши, заглядывая в чугунок.

— Рыжая, маленькая. Это будет наш главный узор.

Мы оставили шерсть остывать и пропитываться цветом прямо в красителе. Я понимала: чтобы цвет закрепился и не смылся при первой же стирке, его нужно закрепить. В прошлых главах я нашла осколок каменной соли в отцовском верстаке. Соль — отличный природный закрепитель для красок. Я отколола ножом ещё несколько крупинок от драгоценного серого камня и бросила их в остывающий чугунок, тщательно перемешав.

Мама Василиса на печи зашевелилась, приподнялась. Её кашель сегодня прозвучал мягче, без того страшного сухого надрыва, что пугал нас в первые дни. Тепло и сытная вчерашняя лепёшка возвращали её к жизни. Она удивлённо посмотрела на чугунок, на рыжие пряди, которые я уже доставала щипцами и раскладывала на рогожке для просушки.

— Ксюша... дочка, — тихо позвала мама, качая головой. — Опять чудишь? Зачем шерсть-то портить, луком вываривать? Из неё ж теперь ни холста нормального не выйдет, ни носков бабьих... Кто ж рыжие носки носит?

— Это не для носков, матушка, — я подошла к ней, вытирая руки тряпицей, и поправила тулуп. — Это для узора. Наш второй плед будет разноцветным. Тихон за него в следующий раз в два раза больше припасов отдаст, вот увидишь. Ты лежи, силы копи.

Василиса только вздохнула и прикрыла глаза, но спорить не стала. После вчерашних мешков с мукой её доверие к моим странным действиям выросло стократно.

К полудню рыжая шерсть подсохла у печи, превратившись в яркие, тёплые золотисто-коричневые пасмы. На столе теперь лежали три цвета: глубокий серый, ослепительно белый и тёплый лисий-рыжий.

Я подошла к нашей пустой сосновой раме с острыми гвоздями. Наш ткацкий станок ждал. Мой взрослый разум чётко выстроил схему натяжения: первые ряды по периметру пойдут чисто белыми — это будет пушистая кайма. Внутри по углам я пущу серые нити, а самый центр рамы сделаю ярко-рыжим. Когда я разрежу слои, на свет появится настоящий ковёр с цветным орнаментом.

Я завязала первый узел белой ровницы на угловом гвозде и потянула её к противоположному краю. Работа началась. Впереди были тысячи новых узлов и долгие часы кропотливого труда, но теперь я точно знала, что каждый шаг приближает нас к спасению.

Тук. Тук. Тук.

Мои пальцы монотонно завязывали узелки на гвоздях, но мысли были заняты совсем другим. Взрослый разум Анны внутри меня лихорадочно пересчитывал оставшиеся дни. Шли третьи сутки из четырнадцати. Наша изба была сытой — ржаные лепёшки и каша спасали от голода, а дубовый брус из старого верстака давал надёжное тепло. Но над нами по-прежнему висела долговая петля старосты Еремея.

— Ксюш, а староста правда больше не придёт? — тихо спросила Уля. Она сидела на полу, помогая мне подавать смотанные клубки рыжей шерсти.