— Ксюш, смородиновый лист в чай заварить? — тихонько спросила Уля, подвигая ко мне деревянную миску с кашей.

— Завари, ушастик, — я ласково потрепала её по голове. — И собирайся. Поедим — и во двор. Работы сегодня много.

Взрослый разум Анны внутри меня работал как часы. Две недели, что дал нам староста Еремей, больше не пугали. Мы закрыли долг. Но оставаться просто сытыми сиротами в глухой деревне было нельзя. Зима только начиналась. Впереди были самые лютые февральские метели, когда волки подходят к самым плетням, а припасы в закромах тают. Нам нужна была подушка безопасности — и продовольственная, и денежная.

Поев, мы с Улей накинули свитки и вышли на крыльцо. Мелкий снег прекратился. Деревню сковало чистым, звенящим холодом. Небо над Глуховкой стояло высокое, прозрачно-синее, а из дымоходов струился ровный, вертикальный дым.

Я дошла до сарая отца. Верстак теперь стоял сиротливо, лишившись своей главной верхней дубовой доски и трёх ящиков. Но под его основанием, в густой соломе, я приметила плоскую корзину, в которой покойный Митрий хранил обрезки тонких липовых и берёзовых реек. Они были сухими, легкими и гладкими — отец обстругивал их для починки тележных спиц и внутренних бортов.

— Уля, вытаскивай рейки на свет, — скомандовала я.

Сама я взяла отцовскую ручную пилу-ножовку. Металл заржавел на конце, но зубья были разведены на совесть. Я примерила рейку по лавке. Метр на метр — это большой плед, на него уходит уйма времени. А вот сорок сантиметров — идеальный размер для сидушки.

Вжик. Вжик. Вжик, — весело запела пила в моих руках. Сухая липа поддавалась легко, сыпля на снег ароматные, желтоватые опилки.

Я пилила споро, отмеряя каждый кусок на глаз, но с точностью советского складского работника. Через час у моих ног лежало шестнадцать ровных, одинаковых брусочков. Из них можно было собрать ровно четыре маленькие рамы.

Сбивать их тяжелыми гвоздями, как большую сосновую плаху, я не стала. Липовые рейки были тонкими, от толстого гвоздя они могли просто лопнуть вдоль волокон. И тут я вспомнила, как в своём прежнем мире видела старинные рамки для ульев. Я взяла отцовский нож, аккуратно вырезала на концах каждого брусочка пазы — «вполдерева», чтобы они плотно входили друг в друга.

Уля заворожённо смотрела, как из четырех палочек получается аккуратный, легкий деревянный квадрат.

— Ксюша, они как игрушечные! — Уля захлопала в ладоши. — А гвоздики куда?

— А вот гвоздики мы сейчас бить будем. Только маленькие, — я достала из отцовского ящика жестянку с мелкими сапожными гвоздями. Их отец использовал, когда подбивал кожаную упряжь.

Мы занесли заготовки в избу. У печи было тепло. Я садилась на табурет, клала раму на колени и аккуратно, маленьким молоточком вбивала гвоздики по периметру. Расстояние делала меньше — не два сантиметра, а всего один. Для маленькой сидушки нужна была более густая, плотная вязка, чтобы помпоны получились крохотными, как пушистые бусины.

К полудню на столе выстроились четыре новеньких, чистых лума. Они пахли сухим деревом и липовым медом.

В этот момент в избу без стука, робко приоткрыв дверь, заглянула вдова Аксинья. Она куталась в старый, линялый платок, из-под которого виднелся её покрасневший от мороза нос. В руках она прижимала к груди тугой холщовый узелок.

— Ксюша… Василиса… Здравствуйте, — тихо, озираясь на мешки с мукой, проговорила вдова. — Я вот… Ксюш, ты вчера сказывала, шерсть принести можно? У меня тут… от весеннего барашка. Чистая, сухая, я её летом в речке мыла, да только не чесала еще. Возьмешь в работу? Девочкам моим хоть на полушалки какие…

Я поднялась с табурета, отложив молоток.

— Проходи, Аксинья, садись к печи. Узелок давай сюда, посмотрим.

Я развязала холст. Шерсть внутри действительно была неплохой — мягкой, длинной и почти чистой.

— Шерсть хорошая, — заключила я. — Уговор помнишь? Две охапки твои — одна моя за работу, из второй тебе вещь сделаю. Но учить ремеслу не стану. Коли согласна — оставляй узел. Да вот еще что…

Я подошла к мешку с ржаной мукой и зачерпнула деревянной чашей полную горку.

— Шерсть твоя нечесаная. Забирай её назад, вычеши до блеска, чтобы ни одной соринки не осталось, и скрути вот такие жгуты ровницы. Сделаешь хорошо — получишь эту чашу муки сверху.

Аксинья уставилась на муку, словно на сокровище.

— Согласна! Всё сделаю! К вечеру принесу!

Она схватила чашу и свой узелок, поклонилась и поспешно ушла.

Мама Василиса покачала головой.

— Ну и ушлая ты стала, Ксюха… Баб деревенских за муку работать заставила. Они ж теперь тебе всю шерсть в волости перечешут.

— Пусть чешут, мама, — ответила я, привязывая первую нить к новому станку. — Им еда, нам сырье и свободное время. К вечеру Аксинья принесет готовую ровницу. И мы начнем ткать теплые сидушки для ямщиков. Скоро на тракте начнется настоящий торг.

Зависть в глухой деревне — штука страшная, ползучая. Она не бросается в глаза сразу, а копится по углам, шепчется по чужим избам, зреет, как нарыв. Пока Аксинья и ещё две молодые солдатки, у которых мужья пропали на государевой службе, споро катали для меня ровницу за чашки ржаной муки, остальная Глуховка исходила желчью.

Особенно свирепствовала кума Марфа. Её муж, лесоруб Силантий, за неделю каторжного труда на общинной делянке приносил домой меньше, чем я выменивала на свои «пушистые тряпки». Несколько раз я замечала, как Марфа крутилась у нашего плетня, зыркая своими маленькими, заплывшими глазками на сарай, где в ларе хранилось наше главное сокровище — овечья шерсть.

На десятый день нашей новой жизни мороз к ночи прижал так, что бревна избы трещали, как ружейные выстрелы. Я долго не могла уснуть. Моё девичье тело Ксении устало после дневной вязки двух липовых сидушек, но взрослый разум Анны ворочался внутри, предчувствуя недоброе. Шестьдесят шесть лет жизни научили меня доверять своей интуиции: если вокруг тебя слишком тихо шипят — жди беды.

Около полуночи, когда мама Василиса и Уля уже глубоко спали под тяжелым отцовским тулупом, в окно нашей избы потянуло странным, сладковатым запахом. Это был не ровный дубовый дух нашей печи. Пахло прелой, горящей соломой и старой овчиной.

Я резко села на лежанке. Сердце заколотилось в груди.

— Сарай! — вспыхнуло в голове. — Ларь с шерстью!

Без лишних звуков я скользнула с постели. Обувать поршни времени не было, я сунула босые ноги в старые отцовские валенки, накинула свитку прямо на рубаху и, нащупав под подушкой тяжелый нож, бесшумно отодвинула засов.

Выскочив на крыльцо, я едва не задохнулась от возмущения и злости. Из-под щелястой двери сарая валил густой, сизый дым. Огня еще не было видно — прелая солома, которой был завален ларь, внутри только разгоралась, тлела, пожирая сухую овечью шерсть. Натуральный ланолиновый жир в волокнах вот-вот готов был вспыхнуть как порох. Если это случится — пламя в секунду слижет сухие сосновые стены сарая и перекинется на нашу избу.

Но главное было в другом. На свежей пороше у двери сарая четко отпечатались следы больших, неуклюжих мужских сапог. Вредитель не просто поджег — он только что ушел, решив, что дело сделано. Следы вели прямиком через поваленный плетень к соседнему огороду Силантия — мужа кумы Марфы.

Какая-то доля секунды ушла у меня на выбор: тушить или ловить.

«Если буду тушить одна — потеряю время, шерсть сгорит, и мы останемся нищими. Нужно поднять крик, но так, чтобы поджигатель сам себя выдал перед всей общиной».

Я набрала в легкие побольше воздуха и закричала на всю спящую деревню — громко, зычно, с той властной яростью, которой бабы на базарах останавливают воров:

— Пожар! Люди добрые, горим! Сарай полыхает! Пожар!

В ту же секунду я подхватила стоявшее у крыльца корыто, зачерпнула им чистый, глубокий сугроб и рванула в сарай. Распахнув дверь, я бросила снег прямо на тлеющий угол ларя, где уже занимался веселый, желтый огонек.