Еремей сглотнул. Имя Фомина подействовало на него как ушат ледяной воды. Спорить с купцом третьей гильдии, у которого половина уездного начальства в друзьях ходила, староста Глуховки не посмел бы никогда в жизни.

— Ну так что, Еремей Никитич? — я постучала пальцем по оставшимся на столе монетам. — Два мешка жита и полмешка ячменя по осени стоили один рубль и две гривны серебром. Забирай свой долг. Да ещё сверху тебе за корову нашу тощую, что ты летом увёз, вычет сделай.

Староста сердито засопел, вытащил из-за уха гусиное перо, макнул его в чернильницу и принялся размашисто писать в волостной книге, скрипя по бумаге с такой злостью, будто резал доску ножом.

— Записал… — буркнул он, не поднимая глаз. — Митриев долг закрыт полностью. Расписка твоя. Забирай сдачу.

Он швырнул мне мелкие медные монеты, которые причитались со сдачи с трёх рублей, и две серебряные монеты обратно. Я аккуратно сгребла их в ладонь, проверила запись в книге — всё было чётко, чернилами выведено: «Долг снят, претензий община не имеет».

— Вот и ладно, — я спрятала монеты и расписку обратно в карман свитки. — Больше к моей избе не подходи, Еремей. И про Ульку забудь раз и навсегда. Дорогу к нашему двору ты потерял.

Я развернулась и, не дожидаясь ответа, вышла из волостной избы, громко хлопнув дверью. На улице морозный воздух показался мне удивительно лёгким и чистым. Самая страшная петля была снята. Мы отстояли свой дом и свою семью. Теперь можно было возвращаться в тёплую избу, где меня ждали мама и маленькая Уля, и где на сосновой раме уже ждало сырьё для новых, ещё более красивых вещей.

Домой я шла не просто ходко — я едва не бежала. За спиной не было тяжёлой ноши, в кармане грело душу оставшееся серебро с медной сдачей, а на дне души пела и ликовала взрослая, битая жизнью женщина. Мы вырвали Ульку из кабалы. Мы отстояли избу. Обычная овечья шерсть и четыре сосновые плахи с гвоздями оказались сильнее кулацкой спеси.

Едва я трижды, как и уговаривались, постучала в косяк двери, засов внутри избы мгновенно заскрипел. Дверь распахнулась. На пороге стояла бледная, запыхавшаяся мама Василиса, а из-за её юбки испуганно зыркала Уля.

— Ксюша! Живая! — выдохнула мама, хватаясь за сердце. — Господи, слава Тебе... Вся изревелась я, пока тебя ждала. Ну что? Видела Прохора? Не обидел ли?

Я молча шагнула в тепло избы, плотно притянула за собой дверь и загнала засов на место. Скинула мокрый от летящего снега платок.

— Никто меня не обидел, мама, — я перевела дух, чувствуя, как лицо обдало живым, густым печным жаром. Наш дубовый верстак всё ещё надёжно держал угли. — Прохор плед оценил. Да только не он его купил. Сам купец Фомин из уезда на конях проезжал. Взял для жены в сани.

Я запустила руку в карман свитки, вытащила блестящий серебряный рубль, ворох медных монет и аккуратно сложенную волостную расписку с чернильной печатью. Положила всё это богатство прямо на центр чисто выметенного деревянного стола.

— Еремею долг за зерно отдан, — спокойно произнесла я. — Вот расписка из волостной книги. Долг батюшки закрыт полностью, община к нам претензий больше не имеет. Никто Ульку в город не заберёт. Мы свободны, мама.

Василиса уставилась на серебряный кругляк, потом на бумагу с чернилами. Её губы беззвучно зашевелились, она медленно опустилась на лавку и вдруг, закрыв лицо руками, тихо, навзрыд заплакала. Но это были не те страшные слёзы обречённости, что я видела в первые дни. Это выходил многомесячный, въевшийся в кости страх нищеты.

Уля подбежала к столу, потрогала пальчиком серебро, а потом с писком бросилась ко мне, обнимая за колени.

— Ксюш, ты волшебница? Да? Как в сказках батюшка сказывал?

— Нет, ушастик, я не волшебница, — я присела, обняла её и поцеловала в тёплый лоб. — Я просто работать умею. И тебя научу, когда подрастёшь. Мама, ну полно тебе плакать. Радоваться надо. Хлеб у нас есть, крупа есть, долгов больше нет. Давай-ка лучше дело делать. Зима-то не кончилась.

Мама утерла слёзы краем старого платка, подняла голову и робко улыбнулась. В её глазах впервые появилась твёрдая, взрослая осмысленность. Она встала, подошла к углу, где лежал принесённый Тихоном рулон синей саржи, и бережно провела по нему рукой.

— Ткань-то какая... Господи. Плотная, добротная. Ксюша, это ж холст господский, на нём ни единой узелинки нет. Давай я вам с Улькой к праздникам сарафаны новые скрою? Руки-то у меня уже не дрожат, тепло печное да лепёшки твои силу вернули. Из старого отцовского кафтана я Уле рубаху перешью, а из этого — обновы сделаем. Будете как купеческие дочки ходить.

— Скрои, матушка, скрои, — улыбнулась я. — Нам теперь перед людьми стыдиться нечего. Но и про дело забывать нельзя.

Я подошла к нашей сосновой раме. Она стояла пустая, с торчащими рядами ржавых гвоздей, словно ждала новой работы. Мой взрослый разум уже крутил новые чертежи и схемы. Первые два пледа показали — вещь идёт на ура. Носить её в кабак к Прохору каждый раз — глупо и опасно. Волки в малиннике второй раз могут и не испугаться ножа. Надо расширять дело, но так, чтобы секрет не ушёл из избы.

В отцовском ларе оставалось шерсти ещё на два-три больших пледа. Но вся она была грязной, бурой и жёсткой. Белая шерсть молодой ярочки закончилась.

«Значит, нужно новое сырьё», — размышляла я, меряя шагами избу.

Бабы в деревне уже наверняка видели, сколько добра привёз Тихон после первого пледа. Видели муку, крупу и новую ткань. Зависть по деревне разносится быстрее зимнего ветра. Сами они такую вещь не повторят, но обязательно захотят узнать секрет.

Я повернулась к матери:

— Мама, а у вдовы Аксиньи овцы есть?

— Есть, дочка, — удивлённо ответила Василиса. — Две старые овцы да барашек весенний. Шерсти хватает, только возиться ей с ней некогда. А что?

— А то, что завтра я к ней пойду. Секрет наш из избы не выйдет. Но шерсть её нам пригодится. Пусть приносит. За чистую шерсть и помощь по хозяйству будем платить мукой. Всем польза.

Мама задумчиво кивнула.

Я подошла к верстаку, нашла уголёк и прямо на гладкой боковине лавки начала чертить новую схему. Маленькая Уля тут же пристроилась рядом.

На этот раз я рисовала не большую раму для пледа, а маленький квадрат.

— Видишь? — показала я сестре. — Если сделать раму меньше, получится не плед.

— А что?

— Подушка. Или тёплая сидушка для саней.

Уля восторженно ахнула.

Я продолжила рисовать. Маленькие изделия можно делать быстрее. На них уходит меньше шерсти. Их легче носить и продавать. Один большой плед приносит много денег, но требует неделю работы. А десяток маленьких вещей можно сбыть ямщикам и проезжим купцам прямо на тракте.

Впервые за всё время после переселения в это тело я почувствовала не просто облегчение.

Я почувствовала будущее.

За окном завывала метель, мороз затягивал стекло новыми ледяными цветами, но теперь наша изба больше не была ловушкой для обречённых сирот. Она становилась мастерской.

И это было только начало.

Утренний мороз заставил избу поскрипывать. Бревенчатые стены, остывая с углов, издавали глухие, натужные звуки. Но внутри, у самой печи, было по-прежнему хорошо и сухо. Дубовые остатки верстака прогорели, оставив после себя гору серого пепла, в которой всё ещё прятался плотный, ровный жар. На столе в глиняной крынке томилась свежая ячневая каша. Её густой, зерновой запах смешивался с ароматом новой синей саржи — мама Василиса, накинув на плечи старый платок, уже вовсю резала ткань костяными ножницами, сверяясь со старым отцовским деревянным аршином.

Я опустилась на лавку рядом с Улей. Моё семнадцатилетнее тело Ксении потихоньку привыкало к нагрузкам. Лопнувшие на ладонях мозоли подсохли, затянулись молодой кожей, а суставы больше не выкручивало от каждого движения.