Рассвет седьмого дня едва брезжил сквозь тяжёлые, налитые снегом тучи, когда я затянула на талии старую отцовскую верёвку поверх дырявой серой свитки. Под неё, прямо к телу, я надёжно спрятала отцовский нож в деревянных ножнах. Огромный свёрток с цветным пледом, укутанный в рогожу, я пристроила за спиной, завязав лямки крест-накрест на груди. Вещь была лёгкой, но объёмной, из-за чего я казалась себе неуклюжим горбатым жуком.

В избе было тихо и тепло — дубовая плаха от верстака ещё дышала в печи густым, малиновым жаром. Мама Василиса сидела на лавке у окна, бледная, с прижатыми к груди руками. В её глазах застыл глухой, вековой страх крестьянки, отпускающей дочь в неизвестность.

— Ксюша… — прошептала она, и губы её задрожали. — Одумайся, дочка. Три версты через глухой высел до тракта. Мороз-то ладно, а ну как волки? Или люди лихие у кабака перейдут дорогу? Отдай ты плед Еремею, пусть избу забирает, уйдём в город, в приживалки…

— Не уйдём, мама, — я подошла к ней, наклонилась и крепко поцеловала в холодную щёку. — В приживалках нас с Улькой через год на улицу выкинут. Живите тихо, дверь изнутри на засов заприте и никому не открывайте, пока я трижды в косяк не постучу. Уля, слушайся маму.

Малышка, сидевшая на печи, шмыгнула носом и усердно закивала, кутаясь в отцовский тулуп.

Я шагнула за порог.

Холодный морозный воздух тут же ударил в лицо, заставив лёгкие Ксении сжаться. Я судорожно вздохнула. Шестьдесят шесть лет прежней жизни приучили меня к асфальту и теплу, но это молодое тело, хоть и было истощено, обладало упрямой крестьянской выносливостью. Поправив шерстяной платок, я двинулась по узкой заснеженной тропинке, ведущей мимо последних деревенских изб в сторону леса.

Деревня Глуховка спала. Лишь у одного двора лениво тявкнула и тут же смолкла лохматая шавка. Я миновала покосившийся плетень кумы Марфы и нырнула под тёмные, тяжёлые своды хвойного бора.

Лес встретил меня оглушительной, мёртвой тишиной. Вековые ели стояли, словно мохнатые стражи, опустив лапы под тяжестью свежего снега. Тропка, пробитая мужиками-лесорубами ещё осенью, сейчас была едва угадываемой серой полосой среди белого безмолвия. Под моими старыми кожаными поршнями глухо и ровно хрустел наст.

Идти с непривычки было тяжело. Из-за свёртка за спиной меня то и дело покачивало, стоило ноге соскользнуть в глубокий сугроб. Спина под рогожей быстро взмокла, а пальцы в дырявых варежках, наоборот, начали неметь от крепчавшего к утру мороза.

«Три версты — это примерно три с половиной километра, — привычно пересчитывал мой взрослый разум Анны. — В прошлой жизни я это расстояние проходила меньше чем за час. Но здесь, по глубокому снегу, в стоптанной обуви, уйдёт гораздо больше времени. Главное — не останавливаться».

Я шла уже около получаса, когда характер леса изменился. Ельник расступился, уступив место старому горельнику, заросшему густым малинником и редкими кривыми берёзами. Место это в деревне пользовалось дурной славой. Мужики поговаривали, что именно здесь в лютые зимы сбиваются в стаи серые хищники.

Вдруг я замерла.

Справа от тропы, в густых зарослях, послышался тяжёлый хруст наста. Будто кто-то крупный двигался параллельно со мной.

Я медленно повернула голову.

На фоне белого снега, метрах в двадцати, между голых веток промелькнула серая поджарая тень. Затем ещё одна.

Волки.

В нос ударил едва уловимый запах сырой шерсти и зверя. Сердце Ксении бешено заколотилось, но разум мгновенно подавил панику.

«Не бежать», — приказала я себе.

Я медленно опустила руку под свитку и нащупала рукоять ножа. Металл тускло блеснул в сером утреннем свете.

— Пошли прочь! — крикнула я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Вон отсюда!

Один из волков, крупный самец с рваным ухом, сделал несколько осторожных шагов вперёд. Из пасти валил густой пар.

Я не отступила.

Несколько долгих секунд мы смотрели друг на друга.

Потом зверь тихо рыкнул и начал отходить назад. Вторая тень бесшумно скользнула следом. Кусты качнулись и снова замерли.

Лес затих.

Я ещё немного постояла с ножом в руке, прислушиваясь. Только убедившись, что стая ушла, спрятала оружие обратно и быстрым шагом двинулась дальше.

Минут через двадцать впереди, сквозь поредевшие деревья, проступила широкая накатанная полоса уездного тракта.

А рядом с дорогой, укутанный густым печным дымом, возвышался большой двухэтажный бревенчатый дом с просторным двором и конюшнями.

Постоялый двор кабатчика Прохора.

Я вышла из леса на обочину, тяжело дыша и чувствуя, как мокрые от пота волосы липнут ко лбу под платком.

Первый рубеж был пройден.

Теперь предстояло самое сложное — войти в дом, полный незнакомых людей, и найти того, кто согласится заплатить за мой плед настоящим серебром.

Постоялый двор гудел, словно растревоженный улей. Едва я потянула на себя тяжёлую, обитую потемневшей от сырости овчиной дверь, как мне в лицо ударил плотный запах жареного сала, кислой капусты, дёгтя и дешёвого табака. После звенящей лесной тишины этот шум оглушил меня: в главном зале звенели глиняные кружки, мужики громко спорили, а у огромной печи сушились намокшие кафтаны проезжих торговцев.

Я осторожно сделала шаг вперёд, придерживая рукой лямки тяжёлого свёртка за спиной. Жизненный опыт подсказывал: держись скромно, но спину не гни. В таких местах слабость чувствуют мгновенно.

За длинной дубовой стойкой стоял сам хозяин — Прохор. Грузный, широкоплечий мужик лет пятидесяти с седыми усами и цепким купеческим взглядом. Заметив девчонку в поношенной свитке и с огромным свёртком за спиной, он недовольно нахмурился.

— Эй, девка! Ты чьих будешь? — крикнул он через весь зал. — В кабак нищим ходу нет. Коли просить чего пришла — ступай на задний двор к кухарке.

Я не двинулась с места.

— Я не просить пришла, Прохор Савельич, — ответила я спокойно. — Я по делу. Мой покойный батюшка, Митрий-колесник из Глуховки, тебе телеги чинил. Помнишь такого?

Кабатчик прищурился.

— Митрия помню. Мастер был справный. Ты, стало быть, Ксюшка? Ну и чего тебе надо?

— Я принесла вещь на продажу.

Я сняла со спины свёрток и положила его на край стойки.

— Да только вещь эта не для простых мужиков. Ей цена серебром.

Прохор недоверчиво хмыкнул.

— Серебром? Ну показывай.

Мои пальцы быстро развязали бечёвку. Рогожа распахнулась, и цветной плед развернулся на тёмном дереве стойки.

Белоснежная пушистая кайма, глубокие серые квадраты и яркое янтарно-рыжее солнце в центре мгновенно привлекли взгляды всех, кто сидел поблизости.

Разговоры стихли.

Даже ямщики за соседним столом перестали пить.

Прохор застыл. Его широкая ладонь осторожно коснулась пушистого узора. Он перевернул плед, внимательно осмотрел изнанку и снова провёл рукой по мягкой шерсти.

— Это что за диво такое? — сипло спросил он.

— Сама сделала, — спокойно ответила я. — Шерсть наша. Работа моя.

— Ну-ка, дай посмотреть.

К стойке подошёл мужчина в дорогой лисьей шубе. Лет сорока, плотный, ухоженный, с золотым перстнем на пальце. Он бесцеремонно отодвинул Прохора плечом и поднял край пледа.

— Любопытно, — пробормотал он. — Очень любопытно. Такого я ещё не видел.

Он внимательно рассмотрел узор, потрогал шерсть и даже перевернул полотно.

— Как сделано? — спросил он наконец. — Что за ремесло такое?

Я встретила его взгляд без малейшего смущения.

— Секрет дорого стоит, господин купец. Хотите плед — покупайте. А ремесло продавать я не собираюсь.

Купец удивлённо поднял брови.

— Зубастая, — усмехнулся он. — Ну ладно. Я Савелий Фомин, купец третьей гильдии. Еду в губернский город. Вещь твоя мне нравится. Жена моя вечно мёрзнет в дороге, такой плед ей пригодится.