Он снова провёл рукой по пушистому рыжему узору.

— Так сколько просишь?

Сердце Ксении гулко ударило в груди.

Вот он — шанс.

Не обмен на зерно. Не милость старосты. Настоящие деньги.

Я посмотрела на купца и поняла: сейчас решается судьба нашей семьи.

Оставалось лишь назвать цену.

Купец Савелий Фомин стоял напротив меня, перебирая пальцами мягкие рыжие помпоны. В его глазах горел тот самый азарт, который бывает у заядлых коллекционеров или хитрых перекупщиков, наткнувшихся на редкое сокровище. Весь кабак замер, даже мужики у печи перестали звенеть кружками, прислушиваясь к нашему разговору у стойки. Кабатчик Прохор переводил взгляд с меня на купца, шумно дыша в свои седые усы.

Я заставила себя выпрямиться. Моё семнадцатилетнее тело Ксении внутри буквально колотило от волнения, но взрослый опыт шестидесятишестилетней Анны прочно держал лицо — никаких дрожащих губ, никакого заискивания.

— Пять серебряных рублей, господин купец, — ровно и чётко произнесла я, глядя Фомину прямо в глаза.

Прохор за стойкой громко крякнул и едва не выронил свою тряпку. Ямщики у входа зашептались. Пять серебряных целковых по местным меркам были огромными деньгами — на них в голодный год можно было купить хорошую дойную корову или кормить семью несколько месяцев.

Купец Фомин удивлённо вскинул брови, а затем громко, раскатисто расхохотался, откинув голову. Золотой перстень на его пальце ярко сверкнул под потолком.

— Пять рублей?! — отсмеявшись, переспросил он, прищуривая хитрые глаза. — Ну и аппетиты у тебя, пигалица глуховская! За пять рублей я в уездном городе три штуки тонкого сукна куплю, фабричной выработки, а не крестьянской овчины! Ладно, вещь диковинная, признаю. Дам тебе один рубль серебром и полтину медью. И то из жалости, что сирота.

Я не ответила улыбкой на его ухмылку. Спокойно протянула руку, ухватила край пледа и начала неторопливо складывать его обратно на мешковину, заворачивая пушистое рыжее солнце.

— Сукно фабричное, Савелий Иванович, у каждого второго купца в лавке рулонами лежит, — тихо, но так, что каждое моё слово было слышно в тишине зала, заговорила я. — Им никого не удивишь. А этот плед — один на всю губернию. Жена ваша в сани сядет, укроет ноги — все подруги её купеческие от зависти позеленеют. Потому что у них такого нет и ни за какие деньги они его не купят. Не хотите брать — не надо. Я сейчас на тракт выйду, через час обоз из уезда пойдёт. Там господа богатые едут, они за такую диковинку и семь рублей не пожалеют, чтобы в столицу как подарок привезти.

Я завязала первый тугой узел на рогоже и уверенно закинула свёрток за спину. Повернулась, собираясь идти к выходу.

Один шаг по грязному полу кабака.

Второй шаг.

— Погоди, девка упрямая! — раздался сзади резкий, хозяйский голос Фомина. — Стой, говорят тебе. Чистый бес в юбке, откуда только взялась такая в лесах...

Я остановилась у самой двери, но оборачиваться не спешила.

Купец подошёл ближе, сердито сопя и вытаскивая из-под лисьей шубы тяжёлый кожаный кошель. Он развязал шнурок и достал три крупные серебряные монеты.

— Три рубля серебром, Ксюшка, — жёстко сказал Фомин. — И это моё последнее купеческое слово. Либо забираешь монеты прямо сейчас, либо ступай на свой тракт и ищи другого покупателя.

Я быстро просчитала всё в уме. Три серебряных рубля полностью перекрывали долг Еремею и оставляли запас на будущее.

Наша свобода лежала сейчас на ладони купца.

Я сняла свёрток со спины и положила его на стол.

— По рукам, Савелий Иванович, — спокойно ответила я. — Забирай плед.

Я взяла серебро. Тяжёлые монеты приятно оттянули карман свитки.

Фомин довольно хмыкнул, подхватил плед и ушёл к своим саням.

Прохор Савельич смотрел на меня так, словно увидел чудо.

— Ну и девка... — покачал он головой. — Самого Фомина вокруг пальца обвела.

— Налей мне горячего взвара и дай ломоть хлеба с салом, Савельич, — сказала я, садясь ближе к печи. — Мне ещё домой возвращаться. И со старостой Еремеем разговор впереди непростой.

Кабатчик тут же засуетился.

Я устроилась на лавке у горячих изразцов. За окном кружил снег. В кармане глухо звенели серебряные монеты.

Самая тяжёлая часть плана была выполнена.

Теперь оставалось вернуться в Глуховку и доказать Еремею, что сироты тоже умеют платить по долгам.

Дорога назад через горельник и малинник показалась мне куда короче. То ли оттого, что за спиной больше не висел огромный, неуклюжий свёрток, то ли потому, что в правом кармане моей дырявой свитки глухо и весомо звенели три серебряные монеты. Волки больше не показывались — сырой лесной ветер завывал в верхушках вековых елей, унося прочь остатки волчьей сырости и кабацкого угара. Я шла ходко, почти не чувствуя усталости. Юное тело Ксении, подкреплённое горячим взваром и ломтем сала у Прохора, словно налилось новой, упрямой силой.

В Глуховку я вошла в самый полдень. Снегопад поутих, но мороз прижал крепче. Деревня казалась вымершей, лишь над крышей избы старосты Еремея вился жирный, густой дым — там пекли белые пироги.

Я не пошла домой. Повернула сразу к волостной избе — крепкому деревянному срубу под тесовой крышей, где староста вершил суд и хранил приходные книги. У крыльца на привязи стояла знакомая кобыла Еремея, запряжённая в нарядные лёгкие сани. Значит, хозяин внутри.

Я поднялась по высоким бревенчатым ступеням, толкнула тяжёлую дверь и вошла в просторную горницу. Пахло здесь сухим сукном, чернилами и воском. За большим столом под иконами сидел сам Еремей, лениво перелистывая пожелтевшие страницы толстой, обтянутой кожей волостной книги. Рядом на лавке крутился Гришка, усердно ковыряя ножом щепку.

Заметив меня, староста удивлённо приподнял густые брови. Гришка и вовсе замер, вытаращив глаза.

— Ишь ты, Ксюшка… — протянул Еремей, откидываясь на спинку стула и пряча руки в рукава богатого тулупа. — Неделя ещё не прошла, а ты уже пороги обиваешь. Что, пришла девку малую отдавать, пока голод брюхо совсем не свёл? Небось, и лепёшки ваши из лебеды кончились? Гришка, тащи верёвку, поедем в город к Фомину.

Племянник радостно вскочил, но я даже не повернулась в его сторону. Медленно, с достоинством подошла к столу, остановившись в двух шагах от старосты.

— Верёвку оставь для своей кобылы, Гришка, — спокойно, без тени страха сказала я. — Я пришла долг покойного отца закрывать. До копейки. Запиши в книгу, Еремей Никитич.

Староста раскатисто расхохотался, ударив ладонью по столу так, что чернильница звякнула.

— Долг? Серебром?! Да откуда у тебя, нищенки, серебро? Неужто Тихону-старьёвщику за мешок отрубей всю избу заложила? Нет у тебя ничего! Два мешка жита и полмешка ячменя — это не твои бабьи сказки, девка. Живые деньги нужны!

Вместо ответа я медленно опустила руку в карман свитки. Пальцы нащупали холодный, гладкий металл. С тихим, чистым и невероятно звонким стуком я выложила на тёмное дерево стола одну за другой три крупные серебряные монеты с чётким княжеским чеканом. Они заскользили по столешнице и замерли прямо перед носом опешившего старосты.

В горнице вмиг стало так тихо, что было слышно, как шуршит мышь под половицами.

Еремей уставился на серебро. Его красное с мороза лицо медленно становилось бурым. Он протянул руку, дрожащими пальцами подхватил одну монету, поднёс к самым глазам, а потом даже на зубок попробовал, словно не верил собственной волостной книге.

— Это… это откуда? — сипло, потеряв весь свой хозяйский апломб, вымолвил он. — Сам княжеский чекан… Чистое серебро! Ты где его взяла, Ксюшка? Украла?! У барыни из сундука утащила?!

— За языком следи, староста, — отрезала я, уперев руки в бока. — Я тебе уже говорила — за напраслину и перед общиной, и перед уездным судьёй ответить придётся. Серебро это мне сам купец третьей гильдии Савелий Фомин отдал. За мою работу. За узорный плед, что я своими руками соткала. Он сейчас как раз на его конях в губернский город уезжает. Хочешь проверить — садись в свои сани да догоняй Фомина на тракте, спроси у него лично, откуда у Митриевой дочки монета.