Сзади со скрипом открылась дверь избы — выскочила испуганная мама с лучиной, закричала Улька.

На мой крик из соседних изб начали выбегать мужики с ведрами и топорами. Деревня панически боялась огня — если загорится один дом, по цепочке выгорит вся волость.

Первым, на удивление, через поваленный плетень перелез сам Силантий — рослый, заросший бородой лесоруб в расхристанном зипуне. За его спиной, кутаясь в платок, семенила Марфа, на ходу причитая:

— Ой, батюшки! Горим! Блаженная-то Ксюшка избу спалила! Картины свои жгла, не иначе!

Мужики быстро закидали угли снегом, благо огонь не успел набрать силу в сыром углу. Сарай отстояли, ларь только обгорел сбоку, наполнив всё вокруг невыносимой вонью паленого волокна. Потеряли мы от силы две охапки шерсти.

Когда дым немного рассеялся, на нашем дворе у костра собралось человек десять соседей вместе со старостой Еремеем, который прибежал последним, недовольно застегивая тулуп. Все тяжело дышали, оглядывая черные доски.

— Ну что, Василиса, — угрюмо буркнул староста, глядя на мою маму. — Доигрались? Девка твоя по ночам лучины жжет, чуть всю деревню на тот свет не пустила. Надо бы у вас инструменты отцовские отобрать от греха подальше…

— Не у нас, Еремей Никитич, — звонко и отчетливо перебила я его, выходя вперед к костру. Я стояла в огромных отцовских валенках, с лицом, перемазанным сажей, но мой взгляд заставил старосту осечься. — Не изнутри горело. Сарай снаружи подожгли. Тлело со стороны огорода Силантия.

Толпа мужиков глухо загомонила.

Силантий аж бороду вперед выставил:

— Ты чего это, девка, мелешь? Окстись! Я первый бежал пожар тушить! Руки вон в саже!

— Первый бежал, потому что не спал, — я сделала шаг к лесорубу и ткнула пальцем вниз, прямо в снег у его ног. — А ну-ка, мужики, посмотрите на его сапоги. Видите, на правом мыске кожа задрана и подкова с тремя гвоздями на каблуке?

Два соседа наклонились с факелами к ногам Силантия, а потом перевели свет на тропинку у стены сарая. Там, на чистой пороше, остался идеальный, четкий отпечаток именно этой подковы с тремя гвоздями. Поджигатель так торопился, что даже не подумал замести следы.

— Твоя подкова, Силантий? — тихо, с ледяной угрозой спросила я. — Твой след от самого моего ларя до твоего крыльца идет. Что, зависть глаза застила? Баба твоя, Марфа, иссохла вся, глядя на нашу муку?

Лесоруб побледнел, его огромные кулаки задрожали, он затравленно оглянулся на мужиков. В деревне поджог считался самым позорным, страшным преступлением. За такое могли и самосуд устроить, и в уезд в кандалах отправить.

— Да я… да это не я! — закричал Силантий, оборачиваясь к жене. — Это Марфа мне плешь проела! «Иди, говорит, спали лавочку этой сумасшедшей, пускай как все по миру идет!» Ей-богу, мужики, она подговорила!

Марфа взвизгнула, попыталась закрыть лицо платком, но соседки-бабы уже переглядывались с глухой, недоброй яростью. Сегодня Марфа подожгла сиротский сарай, а завтра её зависть на их коровники перекинется?

Староста Еремей понял, куда дует ветер. Защищать Силантия перед всей общиной было опасно для его собственного места.

— Ладно… — хмуро вымолвил староста, глядя на притихшего лесоруба. — След четкий, против общины не попрешь. Силантий, завтра на сходе будешь перед миром ответ держать. Отработаешь Ксюшке сожженную шерсть — привезешь ей из леса три воза хороших, сухих березовых дров. А бабу твою… пускай община сама рассудит, как её наказать за такие мысли. Разойдись, мужики! Пожар кончился.

Народ стал медленно расходиться, бросая на Марфу и Силантия презрительные взгляды.

Я проводила их глазами, чувствуя, как внутри разливается холодное торжество шестидесятишестилетней Анны. Хотели сжечь моё дело, а в итоге — сами принесут мне то, чего нам так не хватало для выпечки хлеба и тепла. Сухие березовые дрова едут к нам во двор бесплатно.

Я повернулась к маме и Уле, которые стояли на крыльце, обнявшись.

— Всё, мои хорошие, идите в дом. Опасность прошла. Завтра у нас будет много дров, и мы сможем запустить наши маленькие станки на полную силу.

Утро следующего дня началось со скрипа тяжелых полозьев. Не успело зимнее солнце подняться над верхушками темного ельника, как к нашему плетню одна за другой подкатили три длинные дровни. На них высились огромные, аккуратно уложенные поленницы колотых березовых дров. Береза была сухой, звонкой, без гнили — Силантий, бледный и осунувшийся после утреннего деревенского схода, не посмел схалтурить. Под суровыми взглядами соседей он молча, увязая по колено в снегу, перетаскал всю эту гору к нашему крыльцу. На Марфу после суда община наложила позорный запрет: три недели не показываться на деревенской площади и не заговаривать с бабами у колодца.

Я стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и молча принимала работу. Мой взрослый разум Анны понимал — этот урок Глуховка запомнит надолго. Сироту Митрия теперь не просто жалели, её начали опасаться. А в наших краях уважение всегда идет рука об руку со страхом.

— Забирай, Ксюшка… Всё честно, три воза, как староста велел, — глухо буркнул Силантий, сгружая последнее тяжелое полено. Он не смотрел мне в глаза, поспешно развернул лошадь и уехал прочь.

Зато в избе теперь начался настоящий праздник. Березовые дрова горели совсем не так, как обломки старого забора. Они давали ровное, жаркое, золотистое пламя. Печь загудела, быстро прогревая толстые глиняные бока. По избе поплыл плотный, живой жар. Мама Василиса, повеселевшая и окончательно окрепшая, споро замесила в большой деже новое ржаное тесто — на этот раз на той самой ягодной закваске, что бродила у нас двое суток. К полудню из печи достали два огромных, пышных каравая с блестящей темной корочкой. Запах свежего хлеба заполнил избушку до самого потолка.

Уля сидела за столом, уплетая горячую горбушку, а я уже раскладывала перед собой четыре маленьких липовых станка.

Вдова Аксинья свое слово тоже сдержала. Накануне вечером она принесла узелок с идеально вычесанной, пушистой шерстью весеннего барашка. Колючек и сора внутри не было совсем, а сами жгуты-ровницы вышли ровными, плотными — баба усердно катала их по колену, как я ей показывала. За эту работу я честно отсыпала ей полную чашу муки, и теперь у меня было сырье на несколько дней вперед.

— Уля, за работу, — я пододвинула к сестренке первый липовый квадрат. — Я натягиваю основу, а ты помогай мотать узелки.

Маленькие станки сорок на сорок сантиметров оказались невероятно удобными. Натягивать на них шерсть было одно удовольствие — тонкие сапожные гвоздики стояли часто, через один сантиметр, удерживая пушистую ровницу намертво. Ткать маленькую сидушку было куда быстрее, чем огромный плед: пальцы мелькали между гвоздями, затягивая крохотные, плотные узелки. Уля уже наловчилась и своими тонкими пальчиками споро перевязывала пересечения нитей.

К вечеру, когда за окном завыла очередная метель, все четыре сидушки были сотканы и разрезаны. Они вышли удивительными. Маленькие, толстые, похожие на пышные, меховые подушечки из серого и бурого бараньего пуха. Из-за частой вязки помпоны сидели так плотно друг к другу, что полотно казалось цельным куском дорогого зверя. Стоило сесть на такую подушечку, как она тут же принимала форму тела и начинала греть, словно живая.

— Ксюша, они такие мягкие, как живые крольчата! — смеялась Уля, прижимая одну сидушку к щеке.

— Это не крольчата, ушастик. Это наш завтрашний торг, — я аккуратно уложила все четыре подушечки в чистый холщовый мешок.

На следующий день я снова отправилась на уездный тракт. Мороз стоял лютый, но три воза березовых дров дома грели маму и сестру, так что на душе у меня было спокойно. До постоялого двора Прохора я дошла быстро — лесная тропа после суда над Силантием была чистой, и волки больше не рисковали переходить мне дорогу.

Кабак встретил меня привычным шумом и теплом. Прохор Савельич, заметив меня на пороге, сразу расплылся в улыбке и поманил пальцем за стойку: