— О, Митриевна пришла! Ну здорово, зубастая. С чем пожаловала? Неужто еще одно солнце соткала? Так Фомин-то уехал, богатых купцов сегодня в зале почитай что и нет.

— Я не к купцам, Савельич, — я опустила мешок на стойку и достала одну пушистую серую сидушку. — Я к ямщикам твоим пришла. Посмотри вещь.

Прохор взял подушечку в руки, пожмякал её своими широкими пальцами, и его усы удивленно поползли вверх:

— Ишь ты… Маленькая какая. Мягкая, густая. И куда её?

— А туда, Савельич. Ямщик твой на козлах по одиннадцать часов в день сидит? Сидит. Задница у него на ледяной доске синеет от стужи? Синеет. А ну-ка, позови Степку-кучера, пусть примерит. Коли не понравится — я вещь заберу и слова больше не скажу.

Кабатчик ухмыльнулся и крикнул в глубину зала, где у печи грелись трое извозчиков в тяжелых армяках:

— Степка! А ну поди сюда, девка тебе сидушку царскую принесла!

Большой, чернобородый ямщик Степан нехотно подошел к стойке, недоверчиво разглядывая пушистый серый квадрат.

— Чего за тряпка? На кой она мне?

— Ты не гляди, Степа, ты сядь, — спокойно сказала я, пододвигая к нему жесткую деревянную табуретку и укладывая на нее помпонную подушечку. — Сядь прямо в своем армяке.

Мужик хмыкнул, пристроился на табурет и вдруг замер. Его заросшее лицо медленно вытянулось от удивления. Сидушка мгновенно промялась под его тяжелым весом, окутав теплом, словно под ним была не деревянная сижка, а жарко натопленная печь.

— Ож-жиг… — выдохнул Степан, поежившись. — Ну и ну… Мужики, а ну гляньте! Она ж греет сразу! Словно угли под штаны подложили, да только не жжет, а ласково так… Савельич, да я на такой подухе до самой столицы в один присест долечу и седалище не отморожу! Девка, сколько просишь? Половину полушки дам!

— Полушку себе оставь на табак, Степан, — я оперлась руками о стойку, глядя на него строго и деловито. — За такую работу — гривенник серебром. Или мешок овса для коней. Работа честная, ручная, спина на козлах болеть не будет.

Ямщики у печи вмиг зашумели, обступив Степана. Через десять минут торга у меня в кармане весело зазвенели три новеньких серебряных гривенника, а Прохор пообещал к вечеру выписать со своего амбара полмешка хорошего сухого овса — четвертую сидушку забрал молодой парень-почтарь, которому предстояло скакать в ночь по уездному тракту.

Я уже собиралась уходить, довольная первым быстрым доходом, как дверь кабака с грохотом распахнулась. В зал, поднимая клубы морозного пара, вошел человек в богатом суконном кафтане с серебряными пуговицами. В руках он держал тяжелую нагайку.

— Хозяин! Где тут Прохор? — зычно крикнул вошедший. — Приказ от управляющего графским имением барона фон Клота! Живо коней под карету и... где девка, что ковры из помпонов вяжет? Барон её к себе в усадьбу требует!

Весь кабак вмиг притих, а я медленно повернулась к вошедшему приказчику, чувствуя, как внутри снова включается холодный расчет взрослой Анны. Большой мир пришел за моим ремеслом.

Дорогие читатели! Наша история Ксении пишется с большим теплом, печным духом и упрямым сибирским характером. Книга выходит абсолютно бесплатно, и если вам нравится следить за судьбой героев, греться у нашей печки и вам хочется подкинуть Ксюшке «шерсти на новые пледы» — я буду безумно рада любой вашей награде или доброму комментарию! Это очень вдохновляет писать дальше. Спасибо, что вы со мной! Глава 20. Графский приказчик и визит в усадьбу

В кабаке Прохора Савельича повисла такая тяжелая тишина, что было слышно, как гудит пламя в изразцовой печи. Ямщики у стойки медленно отступили в стороны, пряча глаза. Графский приказчик стоял посреди зала, небрежно постукивая нагайкой по своему кожаному голенищу. Его суконный кафтан с серебряными пуговицами так и лоснился от сытости, а взгляд был надменным — человек, привыкший повелевать крепостными, не ждал отпора от сироты в дырявой свитке.

Я медленно опустила руку в карман, где приятно холодили кожу три заработанных ямщицких гривенника. Взрослый разум Анны внутри меня мгновенно зажал девичью панику Ксении мертвой хваткой. За свою прошлую жизнь в шестьдесят шесть лет я видела немало таких надменных проверяющих, мастеров и мелких начальников. Все они ломались, если не показывать им страха и говорить на языке их же выгоды.

— Я Ксения, — спокойно и громко ответила я, выходя из-за стойки. — Митрия-колесника дочь. Зачем я барону понадобилась? У нас в Глуховке барщины отродясь не было, мы люди вольные, общинные.

Приказчик удивленно приподнял бровь, разглядывая меня с ног до головы. То, что нищая девка не бухнулась ему в ноги, а стоит прямо и поминает вольность, явно выбивалось из его привычного порядка.

— Ишь ты, языком как чешет, — ухмыльнулся он, пряча нагайку за пояс. — Вольная, говоришь? Это до поры, девка. Барон фон Клот — управляющий всем графским имением, для него тут вся волость как ладонь. Ковры твои пушистые, что купец Фомин в город увез, дошли до ушей баронессы. Уж больно хвалился Фомин на тракте диковиной. Барыня теперь покою не знает, такой же ковер в свою зимнюю карету требует. Живо собирайся, кони у крыльца ждут. Поедешь в усадьбу, барон сам с тобой толковать будет.

Я повернулась к Прохору Савельичу. Кабатчик незаметно, одними глазами, кивнул мне: мол, езжай, Ксюха, с господами спорить — себе дороже, но зубы не прячь.

— Ладно, — согласилась я, завязывая холщовый мешок, где оставались две нераспроданные теплые сидушки. — Поеду. Только мешок мой на стойке у Прохора постоит, в усадьбу я его не повезу. Савельич, приглядишь?

— Пригляжу, Митриевна, пригляжу, — прогудел кабатчик в усы.

Мы вышли на крыльцо. У коновязи стояли легкие господские сани, запряженные парой холеных вороных коней. На козлах сидел кучер в тяжелом армяке. Приказчик бесцеремонно толкнул меня в спину:

— Садись вперед, в ноги к кучеру. Не барыня, доедешь.

Я промолчала, упрямо сжав губы. Устроилась на жестком передке саней, посильнее закутавшись в свой старый шерстяной платок. Лошади рванули с места так, что мелкая снежная крупа из-под копыт больно ударила по лицу. Сани вылетели на уездный тракт и с бешеной скоростью понеслись в сторону графской усадьбы.

Дорога заняла от силы полчаса. Вскоре за лесной полосой открылся широкий, расчищенный до самой земли въезд. За коваными воротами высился огромный, двухэтажный каменный дом с белыми колоннами и широким крыльцом. Кругом стояли чистые, крытые железом амбары, конюшни и людские избы. Настоящее господское гнездо, дышащее богатством и строгим, немецким порядком.

Приказчик высадил меня у заднего, служебного крыльца и повел по узким, пахнущим мылом и воском коридорам. Нас вывели в просторную, жарко натопленную контору управляющего. На стенах висели чертежи делянок, ружья и тяжелые дубовые полки с конторскими книгами. За большим столом, усыпанным бумагами с сургучными печатями, сидел сам барон фон Клот.

Это был высокий, сухой старик лет шестидесяти с аккуратно подстриженными седыми бакенбардами и холодными, водянистыми глазами. На нём был строгий серый сюртук с золотыми петлицами. Он курил длинную трубку, мерно пуская под потолок сизый дым.

— Привел, барон Савельевич, — приказчик почтительно согнулся в три погибели, стаскивая шапку. — Вот та самая девка из Глуховки, Ксюшка. Что ковры помпонные ладит.

Барон медленно выпустил струю дыма, отложил трубку в фарфоровую подставку и уставился на меня своим тяжелым, немигающим взглядом немецкого чиновника. В его глазах я была всего лишь деталью огромного механизма поместья.

— Так, — сухо, с легким иностранным акцентом произнес барон. — Ксения, дочь колесника Митрия. Мне доложили, что ты делаешь уникальные шерстяные пледы без швов. Моя супруга, баронесса, желает иметь такой плед для парадных выездов в карете. Но вещь должна быть непростая. Белый фон, по краям — черный графский герб с орлом. Срок — ровно неделя. К следующей субботе в имение приезжает важный гость из самой столицы, барыня должна сидеть на этом ковре.