— Ну, девка, уговор исполнен, — купеческий голос его стал сухим и деловитым. — Смотри мне, если этот твой плед в городе господам не приглянется, я назад вернусь. Из-под земли тебя достану.

— Приглянется, дядька Тихон, не сомневайся, — спокойно ответила я, стоя у мешков. — Приезжай через месяц, коли живы будем.

Торговец ничего не ответил. Он вышел из избы и плотно прикрыл за собой дверь. Через минуту снаружи послышался скрип колёс.

Как только засов на двери защёлкнулся, из-под стола с тихим писком выскочила Уля. Всё это время она сидела там, затаив дыхание. Девчушка подбежала к холщовым мешкам, присела на корточки и осторожно, словно это были живые существа, коснулась пальчиком грубой ткани.

— Ксюша… это всё нам? — её огромные глаза светились неверующим восторгом. — Это настоящая мука? Мы теперь хлебушек печь будем?

— Хлебушек, Уленька, настоящий, тёплый хлеб, — я опустилась рядом с ней на колени, развязала тугую бечёвку на первом мешке и запустила руку внутрь. Пальцы утонули в прохладной, чуть сероватой ржаной муке. Настоящая сытная рожь.

Но радоваться было рано. Я перевела взгляд на печь. Мама Василиса спала так глубоко и тяжело, что даже не пошевелилась, когда Тихон таскал мешки. Лихорадка отступила благодаря теплу пледа, но слабость осталась — её организм сейчас просто выключался, чтобы накопить силы. Она ничего не видела и не знала о нашей сделке.

А в избе тем временем стремительно остывал воздух. Я подошла к печному углу и похолодела внутри. Последние сухие поленья я сожгла ещё вчера, когда грела воду для мытья шерсти и варила похлёбку из лебеды. В дровнике у стены дома осталась только труха и пара гнилых, сырых березовых обрубков, которые не загорятся, даже если поджечь их лучиной.

«Так, Аня, стоп, — приказала я себе, чувствуя, как подступает паника Ксении. — Еда есть, но сырой мукой ребенка не накормишь. Нам нужны дрова. Печь топить нечем».

Идти просить у соседей после того, как я вчера отшила Марфу, а сегодня на глазах у всех выторговала мешки? Не дадут из зависти. Идти в лес с моим топором и слабыми руками семнадцатилетней девчонки? Я там и останусь, под первой же сосной.

Я оглядела избу в поисках того, что можно сжечь. Взгляд упал на отцовский верстак в углу. Старый, рассохшийся деревянный ящик для инструментов, половина лавок, которые шатались... Нет, это крайний случай. Сначала нужно проверить сарай.

— Уля, посиди с мамой. Если проснется — скажи, что я во дворе, — тихо шепнула я сестре.

Я снова накинула свитку и вышла на улицу. Мелкая крупа снега уже засыпала следы телеги Тихона. Я дошла до старого отцовского сарая, где стоял ларь с шерстью. На полу валялись старые обрезки досок, щепки, покрытые толстым слоем пыли и паутины. Я принялась лихорадочно собирать их в подол свитки. Каждая щепочка, каждый кусок старого забора — всё шло в ход. В углу обнаружились старые деревянные грабли без половины зубьев и сломанное топорище. Я без жалости швырнула их в общую кучу.

Вернувшись в избу, я вывалила эту скудную добычу у печи. Хватит, чтобы растопить один раз, но для выпечки настоящего хлеба этого тепла мало. Ржаной хлеб требует сильного, долгого жара.

«Значит, сегодня полноценный каравай не испечь, — рассудила я, включая опыт выживания. — Тесто на закваске из диких ягод должно бродить минимум сутки, а у нас нет времени греть избу весь день. Будем делать пресные ржаные лепешки на поду. Им большого жара не надо, они пропекутся быстро, даже на углях от старых щепок».

Я насыпала в миску три пригоршни ржаной муки, добавила щепотку соли, плеснула немного холодной колодезной воды. Никакого сахара, никаких ягод — просто вода, соль и мука. Замесила плотное, крутое тесто. Пальцы ломило от холода, но я упорно мяла серую массу, пока она не перестала липнуть к рукам. Разделила её на три толстые круглые лепешки, каждую приплюснула ладонью.

Теперь нужно было развести огонь. Я аккуратно сложила колодцем собранные в сарае щепки, сухие зубья от грабель и обломки досок. Подпалила лучиной. Сухое дерево схватилось быстро, весело затрещало, наполняя избушку первым робким теплом. Уля сразу пододвинулась ближе, протягивая ручки к открытому зевку печи.

Огонь прогорел быстро — слишком тонкими были щепки. Буквально через полчаса на поду печи остались только красные, шипящие угли. Я аккуратно раздвинула их кочергой в стороны, освобождая чистый горячий кирпич посередине. С помощью широкой деревянной лопатки я отправила наши три лепешки прямо на этот под и закрыла тяжелую заслонку.

— Ксюш, а они вкусные будут? — тихонько спросила Уля, сглатывая слюну от поползшего по избе запаха печеного ржаного теста.

— Будут, маленькая. Свежий хлеб всегда вкусный, даже если он простой.

Минут через двадцать я достала лепешки. Они вышли плотными, тяжелыми, с жесткой корочкой, сероватые внутри. Но это был настоящий, чистый хлеб.

Я отломила половину одной лепешки, подула на нее и дала Уле. Девчушка вцепилась зубами в горячую корку, зажмурившись от удовольствия. Сама я взяла вторую половинку. Хлеб был непривычно плотным, почти без мякиша, но для моего изголодавшегося тела он показался слаще любого пирожного из прошлой жизни. Мы съели по кусочку, запивая простой водой. Голод отступил, в желудке наконец появилось приятное тепло.

И в этот момент с печи послышался глубокий вздох. Тяжелый отцовский тулуп зашевелился. Мама Василиса медленно открыла глаза, обвела избу мутным после долгого сна взглядом и уловила незнакомый, сытный запах.

Она повернула голову и замерла, уставившись на угол избы, где у лавки высились три огромных, полных холщовых мешка, а рядом лежал яркий синий сверток новой ткани.

Мама испуганно приподнялась на локте, переводя дикий, непонимающий взгляд с мешков на меня и Улю, у которых в руках были остатки ржаных лепешек.

— Это… это что же такое? — её голос сорвался на хрип, лицо вытянулось от подступившего страха. — Ксюша… Уля… Откуда мешки? Кто приходил? Неужто староста всё-таки забрал избу за долги, а это его припасы?! Нас выгоняют на мороз?!

Мама испуганно прижала руку к груди, готовая вот-вот разрыдаться от ужаса. Она ведь заснула в полной нищете, зная, что в доме только две гнилые картофелины, а проснулась в избе, заваленной мукой. Ей казалось, что случилось самое страшное.

Мама Василиса тяжело дышала, вцепившись тонкими пальцами в жесткую овчину отцовского тулупа. Её глаза, расширенные от ужаса, метались от меня к мешкам в углу. На лбу выступил холодный пот. Для неё, измученной болезнью и мыслями о скорой смерти, такое внезапное богатство посреди пустой избы выглядело не благословением, а страшным знамением. В деревне просто так мешки с мукой не появляются. Либо староста пришёл забирать последнее, либо случилось что-то криминальное.

— Мама, тихо, тихо, — я поспешно отложила в сторону свою недоеденную лепёшку, вытерла руки о подол юбки и быстро подошла к печи. — Успокойся, родная. Никто нас не выгоняет. И староста тут близко не стоял. Это наше добро. Честно заработанное.

Я аккуратно взяла её за дрожащие, горячие ладони. Они были сухими, шершавыми, как старая бумага.

Василиса уставилась на меня, переводя дыхание. На её губах запеклась сухая корочка. — Наше?.. Ксюшка, да откуда же? Два мешка муки… Крупа… Ткань синяя, дорогая, господская… Откуда у нас такие деньги? Батюшка твой за всю жизнь столько разом в дом не приносил! Неужто… неужто украла где? Грех-то какой! Нас же под суд, дочка!

Она попыталась приподняться, но слабость тут же подкосила её, и мама со стоном откинулась назад на соломенный матрас. Уля, испугавшись маминого крика, робко подошла к печи и прижалась лицом к моим коленям, пряча в кулачке остаток своей ржаной лепёшки.

— Ну какой грех, мама? Посмотри на меня, — я заглянула ей прямо в глаза, вкладывая в свой голос всю уверенность своего шестидесятишестилетнего опыта. — Я сегодня утром ходила к амбарам. К телеге дядьки Тихона-старьевщика. Помнишь, я тебе ночью одеяло соткала, пушистое, из помпонов?