— Это значит что это возможно, — перебиваю. — Пока только возможно.

— Идем к ней?

Я смотрю на часы. Потом — на улицу, в сторону Лесной.

— Зинаида Петровна, у вас есть знакомые в «Причале»?

— У меня там все знакомые, — фыркает. — Но если узнавать про Нину нам нужна Надя. Она там администратором.

Достает телефон.

— Надя? — говорит она через секунду. — Это Зинаида Петровна. Да, все хорошо. Слушай, Ниночка Фомина сегодня у вас работает?.. Ага... Ага... Поняла, спасибо, целую.

Убирает телефон.

— До трех на смене, — говорит. — Сейчас там.

— Отлично.

— Но, Верочка, — Зинаида Петровна смотрит на меня. — Мы не будем туда врываться.

— Я не собираюсь врываться.

— Ты собираешься. Я вижу по лицу.

— Зинаида Петровна!

— Мы зайдем пообедать, — кладет руку мне на локоть. — Спокойно. Сядем. Закажем. И поговорим с Ниной, если представится случай.

— А если не представится?

— Представится, — говорит она. — Я умею создавать случаи.

Маша уже что-то печатает.

— Маша, — говорю.

— Я меню изучаю! Хочу знать что заказывать.

— Ты печатаешь!

— Ну… я так… записки для следующего выпуска, — признается. — Без публикации!

Мы сворачиваем к набережной — «Причал» у реки, три минуты ходьбы. Июньский Сосновец течет мимо. Туристы. Велосипеды. Запах реки и сосен.

Нина Фомина. Сосновец-Москва-Сосновец. Три месяца назад вернулась.

Весь вечер стояла у торта.

Я умею считать варианты. Пока их много.

Но один из них мне очень не нравится.

«Причал» в обеденное время — это окна с видами на реку, туристы с фотоаппаратами, местные с бизнес-ланчем и запах жареной рыбы, который чувствуется еще на набережной.

Мы входим как три обычные посетительницы.

Зинаида Петровна — с достоинством постоянного клиента. Маша — с телефоном, который она держит с видом «изучаю интерьер». Я — с лицом человека, который пришел пообедать и ни о чем таком не думает.

Нас провожают к столику у окна.

Нина появляется через минуту — невысокая, темноволосая, в форменном фартуке. Лет тридцать пять, как Артем и сказал. Лицо усталое, обычное. Протягивает меню.

— Добрый день, — говорит она.

И замирает. Смотрит на меня. Я смотрю на нее. Она знает кто я. Это видно сразу — как человек узнает того, чью фотографию видел.

— Добрый день, — говорю. — Нина?

— Да, — говорит она осторожно.

— Присядьте, — говорит Зинаида Петровна. — Нам поговорить надо.

— Я на смене…

— Надолго не задержим, — отрезает Зинаида Петровна.

Нина смотрит на нас троих. Потом на зал — народу немного, другая официантка справляется. Садится на край стула — как человек, который готов вскочить в любую секунду.

— Нина, — говорю. — Вы в Москве работали.

— Работала.

— В какой компании?

Она смотрит на скатерть.

— В разных, — говорит.

— В последней, — говорю. — Перед тем как вернуться в Сосновец.

Моргает.

— Зачем вам?

— Потому что три месяца назад вы вернулись, — говорю. — Примерно тогда когда я открыла кондитерскую. И в день банкета весь вечер стояли рядом с моим тортом.

Нина молчит. За окном река блестит на солнце. Туристка на набережной фотографирует чаек. Нормальная жизнь. Нина смотрит на меня. И по ее взгляду я понимаю, что она прямо сейчас принимает решение говорить или не говорить. Потом чуть наклоняет голову, как будто кому-то кивает. Кому-то или самой себе.

— «Граев и партнеры», — говорит она тихо.

Я не моргаю.

— Сколько времени вы там работали?

— Два года.

— Игорь Граев вас знает лично?

— Я с вами в одной школе училась, — шепотом. — Только на два класса младше. Он меня на работу взял. А потом… потом мне пришлось вернуться. Но не из-за вас! А по семейным обстоятельствам… это просто совпадение!

— Да! — Зинаида Петровна хлопает себя по лбу, — у тебя жа бабуля заболела, а ты приехала за ней ухаживать.

— Угу, — кивает. — Ну и когда Игорь Станиславович узнал, то попросил: будешь в Сосновце — присматривай за Верой. Как она, что она, все ли в порядке. Просто сообщай.

— Просто сообщать, — повторяю.

— Он переживал. Говорил — она одна, новое дело, мало ли что, — опускает глаза. — И я... я согласилась. Он хорошо платил. И пока я у него работала. И… вообще. Да и мы договорились, что я вернусь… когда смогу. Казалось — несложное и... доброе дело.

— И долго вы ему сообщали?

— С момента как приехала.

— И он платил, да? За сообщения?

Нина переводит взгляд на окно. Молчит.

— И что сообщали?

— Как кондитерская. Много ли клиентов. Как вы выглядите. Довольны ли, — она говорит ровно, без интонаций. — Он спрашивал: она счастлива там? Я говорила — да, похоже. Он замолкал.

Маша рядом не дышит.

— И вы подходили к торту...

— Да. Но я... это не я! — смотрит на меня прямо. — Я стояла рядом потому что… торт такой красивый. Был. А я так сладкое люблю… Неужели вы думаете что я... и что он..., - прижимает руку к гдуам. — Зря вы..., - шепчет. Потом как будто спохватывается: — Ну то есть. Он конечно меня попросил, и я согласилась... рассказывать. Но торт! Это не он! Он — он просто хотел знать, что с вами все хорошо.

— Понятно, — откашливаюсь. — Ну что же. Спасибо за информацию.

Она кивает. Встает — смена не ждет. Но сделав пару шагов оборачивается.

— Вера Андреевна, — говорит. — Он правда за вас переживает. Это не притворство. Я не оправдываю. Просто говорю.

Уходит. Мы сидим втроем. Маша смотрит в телефон — не снимает, просто держит. Зинаида Петровна складывает руки на столе.

— Ну вот, — говорит она наконец. — Видишь, Верочка?

— Что — вижу?

— Он без тебя не может, — в голосе — тепло, почти торжество. — Три месяца про тебя узнавал, сообщения получал. Счастлива ли она, — она качает головой. — Это любовь, Верочка. Неловкая, да. Кривая. Но любовь.

Я смотрю на нее.

— Зинаида Петровна, — говорю. — Он нанял человека шпионить за мной.

— Присматривать.

— Шпионить, — голос у меня спокойный — я слежу за этим специально. — Без моего ведома. Без моего согласия. Я жила в своем городе и думала, что я одна — а он получал донесения.

— Верочка!

— Это не любовь, — говорю. — Это контроль.

Зинаида Петровна смотрит на меня. Серьезно, без улыбки.

— Глупости, — говорит она.

— Зинаида Петровна!

— Глупости, — повторяет она твердо. — Контроль — это когда хотят власти. А он хотел знать что ты в порядке. Это разные вещи.

— Для меня — нет.

— Потому что ты злишься.

— Конечно я злюсь!

Маша смотрит на нас обеих. Молчит — мудро.

— Он должен был спросить, — говорю. — Позвонить. Написать. Приехать. Что угодно — но спросить меня, а не нанимать соглядатая.

— А он… не звонил?

— Звонил….

— А ты?

— Я трубку не брала!

— Вооооот, — торжествующе

— Ничего не вооооот! Ну не взяла несколько раз. А потом он и сам звонить перестал!

— Верочка, — Зинаида Петровна берет меня за руку. — Я знаю тебя с рождения. И его знаю с рождения. Вы оба упрямые как сосновецкие ели — ни туда ни сюда. Он не мог позвонить потому что гордость. И ты не звонила потому что гордость. Вот и придумал в обход.

— В обход, — повторяю. — Хорошее слово.

— Верочка…

— Нет, — говорю. — Зинаида Петровна, я понимаю что вы хотите нас помирить. Я понимаю что вы любите нас обоих. Но то что он сделал — это не романтика. Это нехорошо, — встаю. — И я ему об этом скажу.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Зинаида Петровна смотрит на меня. Потом — на Машу. Маша пожимает плечами с видом человека, который мудро остается в стороне.

— Хорошо, — говорит Зинаида Петровна. — Иди. Скажи. Только… не кричи.

— Я не кричу.

— Ты сейчас вот так вот, — она показывает рукой что-то неопределенное, — А это значит — будешь кричать.