— Он хочет вас всех закрыть, — ахает Зинаида Петровна.

— Да, Зина! Представляешь какое коварство!

Мы сидим. Молчим. Потом я встаю.

— Спасибо, Людмила Степановна, вы нам очень помогли.

— Ну что ты, Верочка! Мы — кондитеры — всегда должны быть заодно. Да, Зина?

— Я не кондитер, — отрезает наша железная леди.

— Еще какой! — не сдается Сорокина. — Твои эклеры у меня самые популярные…

Зинаида Петровна смотрит на нее. И ее лицо — совсем чуть-чуть — меняется.

— Ты их печешь, — шепчет.

— Двадцать три года, — говорит Сорокина. — Возьмешь парочку?

Мы идем по улице — я, Зинаида Петровна с коробкой и Маша, которая молчит уже целых две минуты, что для нее является личным рекордом.

— Зинаида Петровна, — говорю наконец. — Из-за чего вы поссорились с Сорокиной двадцать три года назад?

Опускает глаза, качает головой, потом поднимает взгляд на меня.

— Из-за рецепта заварного крема, — говорит она.

— Серьезно?

— Верочка, — на лице появляется улыбка. — Она не признавала, что мой рецепт лучше. Но вот теперь...., - глаза Зинаиды Петровны блестят.

Маша открывает рот.

— Нет, — говорю я.

Она закрывает.

Нормальный город.

Совершенно нормальный.

— Верочка, — говорит Зинаида Петровна, пока мы идем обратно от Сорокиной, — надо поговорить с Виктором Семеновичем.

— Он скажет, что не виноват.

— Все так говорят, — соглашается она. — Но одни говорят и краснеют. Другие говорят и смотрят в глаза. Мне важно посмотреть.

Маша уже строчит что-то в телефоне.

— Маша, — говорю.

— Это личное, — говорит она, не поднимая глаз.

Виктор Семенович Лосев живет в пяти минутах ходьбы — маленький дом с большим палисадником, в котором что-то всегда цветет. Забор увешан табличками: «Стоп пестицидам», «Пчелы — наши друзья», «Нет точечной застройке», «Органика — это выбор», и почему-то «С днем рождения, Семеныч» — последняя, судя по виду, висит лет пять.

Заходим в калитку.

Лось появляется из глубины палисадника — в майке с надписью «Зеленый Сосновец», старых шортах и резиновых сапогах. Июнь, жара, огород. В руках лопата. Видит нас троих. Видит телефон в руках Маши.

— Снимать не разрешаю.

— Я просто держу, — говорит Маша.

— Держи в кармане.

Маша убирает. Но выражение лица у нее такое, что я подозреваю — она переключилась на какой-то другой режим съемки, о котором я не знаю и знать не хочу.

— Значит, расследуете, — говорит Лось. И в голосе нет вопроса, есть констатация.

— Виктор Семенович, — говорю, — вы были на банкете у мэра.

— Был.

— Вас не приглашали.

Таращится. Я жду.

— Не приглашали, — соглашается он наконец.

— И тем не менее пришли.

— Я по делу пришел, — он смотрит на меня без смущения, как человек, убежденный в своей правоте настолько, что смущаться ему попросту незачем. — Шеф-повару петицию нес. Про муку. Их поставщик — крупный производитель, а там пестициды, ГМО, все что хочешь. Я уже два года пытаюсь достучаться.

— В служебный вход зашли?

— В служебный. Нина-посудомойка, открыла. Я хотел оставить петицию на столе, но потом решил пойти в зал — отдать лично.

— Все? — говорю.

— Все.

Зинаида Петровна молчит секунду. Потом — тем самым голосом:

— Виктор Семенович. А вы торт ели?

— Нет!

— А почему?

— Потому что там ваниль! Я понюхал! И понял. А я ваниль — принципиально! Вы знаете, что белки не выносят запах ванили? Что они вынуждены…

— Ваниль, значит, — Зинаида Петровна щурится.

— Неужели вы…, - почти шепотом. — Вы это зря! — взвивается. — Я к нему не притрагивался! Как вы могли подумать? Люди — тоже животные... ну в каком-то смысле… а я бы не мог отравить животное! Зинаида Петровна, вы меня всю жизнь знаете. Я что — похож на человека, который подсыпает яд в торт?

Зинаида Петровна смотрит на него. Долго — так, как умеет только она: спокойно, внимательно, без осуждения и без жалости.

— Нет, — говорит она наконец. — Не похож.

Лось выдыхает.

— Вера Андреевна. — поворачивается ко мне. — Я слышал, что вас закрыли.

— Временно.

— Я понимаю, что мы с вами... ну, бывало всякое. Жалобы там, белки, — он машет рукой. — Но это другое. Это несправедливо. Если чем помочь — скажите.

Я смотрю на него. Виктор Семенович Лосев, он же Лось. Эко-активист, любитель петиций, защитник белок от ванильных запахов. Хочет закрыть все кондитерские Сосновца — принципиально. И при этом — совершенно искренне возмущен несправедливостью.

Так бывает только в маленьких городах.

— А вы когда на банкете были… Может быть что-то вы видели. Слышали. Что угодно.

Лось молчит. Смотрит на пчелу, которая деловито ползает по цветку на клумбе. Жарко, тихо, запах нагретой земли и скошенной травы...

— Был там один, — говорит он наконец.

Маша рядом со мной перестает дышать.

— Кто? — говорю.

— Не знаю, — Лось качает головой. — Не местный. Я когда уходил — он стоял в коридоре. У самой кухни. Спиной ко мне.

— Работник ресторана?

— Нет, — он произносит это уверенно. — Работники там все в форме. А этот — в своем. Рубашка светлая, брюки. Одет по-городскому, аккуратно.

— Лицо видели?

— Нет. Только спину.

— Рост? Телосложение?

— Высокий, — Лось смотрит куда-то мимо меня — вспоминает. — Широкий в плечах. Темные волосы, короткие. Стоял так — знаете, как стоят люди, которые привыкли, что у них все под контролем. Не нервно, не торопливо. Просто стоял.

Я смотрю на Зинаиду Петровну. Она смотрит на меня. Один миллиметр бровью — вверх.

— Виктор Семенович, — говорит она, — вы этого человека раньше в городе видели?

— В администрации. Я жалобу относил. А он как раз Кукушкину про уголок дикой природы в районе застройки говорил. Я прямо как вкопанный встал. Но они меня увидели и быстро в кабинет зашли…

— Виктор Семенович, — говорю. — А вы не заметили — он когда… в коридоре… он что там делал?

— Да вроде просто стоял у стены…

— Хорошо. Спасибо, Виктор Семенович…

На улице Маша немедленно достает телефон.

— Ну все, попался гад!

— Маша.

— Вера Андреевна, ну это же очевидно! — Она чуть не подпрыгивает. — Он был у кухни! Лось его видел! У него мотив — ваше здание снести!

— Маша, в том коридоре мог стоять кто угодно.

— Но стоял именно он!

— Мы не знаем, что именно он.

Маша открывает рот. Закрывает. Открывает снова.

— Зинаида Петровна, — говорит она, — ну скажите ей.

— Валя из «Сосновских зорь» говорила, что этот Дорин каждое утро в восемь у них завтракает, — невозмутимый взгляд на меня.

— Ну неееет, — страдаю я.

— Завтра в восемь, — отрезает Зинаида Петровна.

Маша уже что-то печатает. Быстро, с энтузиазмом.

— Маша, — говорю.

— Это опять личное, — отрезает.

Мы идем по июньскому Сосновцу. Сосны, нагретый асфальт. У фонтана — дед Фомич с голубями. На скамейке напротив булочной Зинаиды — две старушки с авоськами, которые провожают нас взглядом с нескрываемым интересом.

Весь город смотрит. Ну и пусть смотрит. В конце концов — я точно ни в чем не виновата!

Домой я поднимаюсь в девятом часу. Мусс поднимается вместе со мной, занимает свое место на подоконнике. Я ставлю чайник. Сосновец за окном затихает — фонарь, тополя, дед Фомич уже ушел и голубей наверное с собой забрал. Тихо. Хорошо.

Телефон. Московский номер.

«Тебя только и не хватало».

Хочу не брать. Потом беру.

— Вера, — говорит он. Голос такой же — низкий, спокойный, как будто ничего не было. — Слышал, у тебя неприятности.

— Откуда слышал?

— Сосновец — маленький город, — говорит Игорь.

«Да. Маленький. Но не настолько, чтобы новости сами добирались до московских бизнесменов».

— Все в порядке, — говорю. — Разберемся.

— Могу помочь?

— Игорь, — я смотрю на Мусса. Мусс смотрит в окно. — Все в порядке. Спасибо, что позвонил.