— Вера Андреевна. — Голос у нее другой. — Смотрите.

Оборачиваюсь.

По Лесной улице медленно едет полицейский уазик. Едет неторопливо, как ездят когда знают куда едут и никуда не торопятся. И останавливается у редакции «Сосновского вестника».

Из уазика выходит Грач. В мятой рубашке, с папкой. Смотрит на табличку «Прием по вторникам и четвергам». Вздыхает. Толкает дверь.

— Значит, Пень все-таки позвонил, — говорит Маша.

— Или Грач сам додумался, — хмыкаю.

— Это Грач, — говорит Зинаида Петровна. — Он додумывается медленно, но верно.

— Сколько у нас времени?

Зинаида Петровна смотрит на уазик. На дверь редакции. Думает секунду.

— Пень будет рассказывать долго, — рассуждает. — Он всегда рассказывает долго. Потом Грач будет записывать. Потом Пень попросит сфотографироваться для газеты.

— Сколько? — повторяю.

— Минут сорок, — задумчиво. — Если повезет — час.

— Садовая, девятнадцать, — говорю. — Быстро.

Мы идем. Маша уже в телефоне — не снимает, смотрит карту.

— Восемь минут пешком, — бубнит. — Или пять если через парк.

— Через парк, — отрезаю.

Мы сворачиваем в парк. Июньский сосновецкий парк — это три аллеи, фонтан, скамейки с бабушками и белки. Белки везде. Лось бы одобрил.

— Вера Андреевна, — говорит Маша, пока мы почти бежим по аллее. — А что мы скажем Артему?

— Правду, — выдыхаю.

— Какую правду?

— Что Грач едет к Пню. Что у Артема есть минут сорок чтобы прийти к следователю самому — до того как следователь придет к нему.

— А если он не захочет?

— Захочет, — пыхтит Зинаида Петровна. — Его мама меня знает. Я скажу — он захочет.

Маша смотрит на нее.

— Зинаида Петровна, — говорит она, — вы немного пугаете.

— Хорошо, — кивает Зинаида Петровна.

Мы выбегаем из парка на Садовую. Дом девятнадцать — деревянный, с палисадником, геранью на окнах. Обычный сосновецкий дом. Из трубы не идет дым — июнь. На веревке во дворе сохнут рубашки. Мужские.

— Он дома, — утверждает Зинаида Петровна.

Открывает калитку. Идет к двери. Стучит — три раза, уверенно. Тишина. Потом шаги. Дверь открывается.

Артем Снегирев — двадцать два года, невысокий, с лицом человека, который не выспался и ждал чего-то плохого. Видит Зинаиду Петровну — и плохое приходит.

— Зинаида Петровна, — говорит он.

— Артемочка, — говорит она. — Нам поговорить надо. Пусти.

Он смотрит на меня. На Машу.

— Это по поводу торта? — шепотом.

— По поводу торта, — подтверждаю.

Моргает.

— Я все Пню уже рассказал.

— Знаю, — киваю. — Поэтому мы здесь. Грач сейчас у Пня. Минут через сорок он будет знать твое имя и адрес. Лучше если ты сам придешь к нему. Сам — это совсем другая история, чем когда тебя находят.

Артем смотрит на меня. Долго. За его спиной из комнаты доносится:

— Артем? Кто там?

Голос немолодой, тихий. Мама.

— Все нормально, мам, — произносит, не отводя от меня взгляда.

Потом делает шаг назад.

— Заходите.

Артем живет в проходной комнате — его, судя по всему, временная, пока мама болеет. Диван, стол, рабочая куртка на крючке. На столе — телефон и недопитый чай. Мы садимся. Артем остается стоять у окна — руки в карманах, плечи чуть подняты. Так стоят люди, которые готовятся к неприятному разговору и хотят выглядеть спокойнее, чем они есть.

— Артем, — говорю. — Расскажи что видел. Сначала — что видел. Потом — что решил с этим делать.

Он смотрит на Зинаиду Петровну.

— Я не кусаюсь, — говорит она.

Он вздыхает.

— Я в тот вечер работал на подаче, — говорит. — Торт стоял на кухне, на отдельном столе. Шеф сказал — не трогать до команды.

— Ты не трогал?

— Нет. Я мимо проходил раз десять — туда-сюда, заказы. Просто видел.

— И?

Он молчит секунду.

— Где-то за полчаса до подачи я зашел на кухню за подносом. Смотрю — нижний ярус. Что-то белое, мелкое. Как посыпано.

— Что-то белое.

— Ну я подумал — может какая-то сахарная пудра. Или там, украшение какое. Я не кондитер, я не знаю.

Смотрю на него.

— Артем. Белое и мелкое — это был порошок? Или пудра? И оно появилось в какой-то момент? Не сразу было?

— Не знаю, — он мнется. — Я подумал, что может сразу просто не заметил, а потом только заметил. Что-то похожее на порошок, наверное.

— На верхних ярусах тоже?

— Нет. Только на нижнем.

Я смотрю на Зинаиду Петровну. Она смотрит на меня. Перевожу взгляд на Артема.

— Ты когда понял, что это не сахар? — спрашиваю тихо.

— Неа следующий день, — отвечает также тихо. — Лежал и думал. И вспомнил. И подумал — если бы это был просто сахар — весь торт бы так украсили, да?

— Да, — говорю.

— А тут только нижний.

— Да.

Он трет лицо руками.

— Я не знал что делать, — морщится. — К следователю идти — страшно. Вдруг решат что я сам... Я же там работал, меня видели. А тут Пень в газете написал — за сведения вознаграждение. Я подумал — ну хоть что-то. Маме на лекарства.

— Сколько он заплатил? — спрашивает Маша.

— Тысячу, — говорит Артем.

Маша открывает рот. Зинаида Петровна смотрит в сторону — деликатно.

«Тысяча рублей. Пень заплатил тысячу рублей за улику по делу об отравлении».

— Понятно, — тяну. — А кто этот сахар-несахар посыпал ты не видел?

— Вот этого не видел, — он качает головой. — Я зашел — уже было. Когда именно — не знаю.

— На кухне кто-нибудь был?

Артем смотрит куда-то за окно. Думает.

— Нина, — говорит он.

— Кто?

— Нина Фомина. Она у нас — ну, все подряд делает. Посуда, уборка, иногда на кухне помогает. Она весь вечер у торта крутилась.

— Весь вечер?

— Ну — часто. Я несколько раз замечал. Она то стол протирает по десять раз, ну на котором торт, то просто стоит рядом. Я еще подумал — чего она там.

Зинаида Петровна поднимает взгляд.

— Нина Фомина, — говорит она. — Это Вячеслава Фомина дочка?

— Ну да, — говорит Артем.

Зинаида Петровна смотрит куда-то в стену. Тем самым внутренним взглядом.

— Нина вернулась три месяца назад, — говорит Зинаида Петровна.

— Ага, — Артем кивает, — Подробностей я не знаю. Но говорили — в Москве работала. В какой-то большой компании.

— Почему вернулась? — спрашиваю.

Артем разводит руками.

— Ладно, — говорю. — Артем. Сейчас ты идешь к Грачу. Сам. Рассказываешь про порошок, про нижний ярус, про Нину. Все как мне рассказал.

— Прямо сейчас?

— Грач в редакции у Пня. Минут через двадцать — тридцать оттуда выйдет. Лучше если ты его перехватишь там, а не он тебя здесь.

Артем смотрит на меня. Потом на Зинаиду Петровну.

— Иди, Артемочка, — говорит она. — Маме скажи — я зайду после. Принесу пирогов.

— Зинаида Петровна, — говорит он, — вы думаете, мне ничего не будет?

— Ты ничего не делал, — уверенно. — Ты видел и рассказал. Это называется свидетель.

Он кивает. Берет куртку. Уходит — быстро, пока не передумал. Мы выходим следом. На улице Маша немедленно:

— Нина Фомина. Три месяца назад вернулась. До этого — Москва.

— Вы думаете..., - начинаю я.

— Вячеслав — папа Нины — говорил, что дочка хорошо устроилась, серьезная фирма, крупная. И владелец… земляк…

Я смотрю на нее.

— Зинаида Петровна. Вы думаете что я думаю?

— Я ничего не думаю, — говорит она. — Я просто вспомнила.

— У Игоря... моего Игоря... крупная компания.

Зинаида Петровна смотрит под ноги.

— И три месяца назад — примерно тогда когда я подала на развод, вернулась сюда и открыла кондитерскую — Нина тоже приехала в Сосновец…

— Примерно тогда, — соглашается она.

Маша смотрит на нас обеих. Молчит — что само по себе тревожный знак.

— Вера Андреевна, — говорит она наконец. — Это значит что кто-то мог ее сюда отправить. А потом еще и… чтобы нашу кондитерскую… и чтобы вы обратно…