— Вера, — говорит он.

— Эклер? Круассан? У нас сегодня первый день, все свежее.

— Вера.

— Игорь.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Школьный луг с ромашками. Москва, переезд, работа, работа, работа, тишина за ужином. Документы о разводе. Сосновец. Кондитерская. Вася с его безумной логикой. Нина с ее донесениями.

Все это между нами.

— Я хочу поговорить, — говорит он наконец.

— Мы уже говорили.

— Еще раз.

— О чем?

— О нас.

— Нас нет, Игорь.

— Пока нет, — говорит он.

Я смотрю на него.

Пока нет.

— Игорь, — говорю. — Ты нанял человека следить за мной.

— Знаю.

— Это нельзя просто так взять и отменить.

— Знаю, — говорит он. — Я не отменяю. Я прошу прощения, — глаза виноватые. — Нормально, без объяснений. Просто — прости. Это было неправильно.

Я молчу.

— И про Васю, — говорит он тихо. — Я не знал что он задумал. Но я виноват что он вообще это придумал. Потому что я жаловался ему на жизнь вместо того чтобы приехать и поговорить с тобой.

— Да, — говорю. — Виноват.

— Знаю.

— И что теперь?

Он смотрит на витрину. На эклеры. На Мусса.

— Я остаюсь в Сосновце, — говорит. — Пока проект переделываю. А это можно и удаленно. Дел на месяц минимум.

— Это по работе, — говорю.

— По работе, — соглашается он. — И не только.

— Игорь…

— Я не прошу ничего, — говорит он. — Не прошу простить все сразу, начать сначала. Я прошу — позволь мне быть рядом. Пока. Пожалуйста. А потом — потом посмотрим.

Я смотрю на него.

«Посмотрим».

Не «вернись», не «я изменился», не «все будет по-другому». Просто — посмотрим.

— Кофе будешь? — говорю наконец.

Что-то у него в лице — не радость, не торжество. Просто как будто он выдохнул чуть-чуть.

— Буду, — говорит.

Ставлю кофе. Достаю эклер — сам же не возьмет, будет стоять как столб. Кладу перед ним. Он смотрит на эклер. На меня.

— Спасибо, — говорит.

— Пожалуйста.

Садится за угловой столик — тот самый, где сидел Грач. Достает телефон — потом убирает. Берет эклер. Мусс слезает с витрины. Идет через зал. Запрыгивает на стул напротив Игоря. Смотрит на него. Игорь смотрит на кота.

— Мир? — говорит Игорь.

Мусс зевает. Ложится. Закрывает глаза.

Ну и ладно. Сойдет.

Я возвращаюсь за прилавок. За окном — Сосновец. Сосны, река, велосипеды, дед Фомич с голубями. Зинаида Петровна и Маша сидят на лавке у булочной — делают вид что разговаривают, на самом деле смотрят на мои окна.

Маша не снимает.

Это, наверное, и есть уважение.

Звякает колокольчик. Входит Таня-туристка — за вторым круассаном.

— Я не удержалась, — говорит виновато.

— Правильно сделали, — говорю.

Достаю круассан. Упаковываю. Улыбаюсь.

Открылись.

Разобрались.

А дальше — посмотрим…

Три месяца спустя.

Вася получил штраф и обязательные работы — городская канализация, сто двадцать часов. Он проходил их с таким видом, как будто это была его идея, а не решение суда. Никанор Степаныч из мэрии сказал что Вася за три месяца починил то, что не чинилось восемь лет. Выписали благодарность. Вася повесил ее над верстаком рядом с фотографией с выпускного.

Каждое утро в семь ноль семь приходит за безе.

Я ему наливаю кофе. Мусс на него не смотрит — демонстративно. Вася каждый раз пытается его погладить. Мусс каждый раз уходит. Это теперь такой ритуал.

Однажды утром Вася сказал:

— Верка. Ты не злишься больше?

— Злюсь, — сказала я.

— Сильно?

— Уже нет.

Он кивнул. Съел безе. Ушел — довольный, насколько это возможно в его обстоятельствах.

Грач заходит по вторникам и четвергам. Не по делу — просто. Садится за угловой столик, пьет чай, ест печенье. Иногда читает что-то в телефоне. Иногда просто сидит.

Однажды я спросила:

— Павел Игоревич. У вас все в порядке?

— В порядке, — сказал он. — Просто у вас хорошо.

— Это все?

— Нет, — сказал он, — еще печенье самое лучшее.

Мусс к нему привык окончательно — иногда приходит и садится рядом. Грач его не гладит, не разговаривает с ним, просто сидит. Мусс это ценит.

Мама узнала про отравление постфактум — как про довольно странное, но скорее забавное, чем трагичное приключение из жизни ее взбалмошной дочери.

Они вернулись из Анапы загорелые, довольные, с вареньем из инжира и историей про соседей по номеру. Никто не позвонил. Никто не написал. Никто не испортил двум хорошим людям отпуск.

Все-таки в Сосновце не только мои мама и папа хорошие.

Но и еще кое-кто. Кажется.

Пень выпустил три материала.

Первый — «Тайна торта раскрыта: сосновецкий детектив». Там было про Грача, который «методично распутывал клубок», и очень мало про трио из кондитерской. Грач остался доволен. Мы с Зинаидой Петровной тоже — нам не нужны заголовки.

Второй — «Сосновец: детективная столица региона». Там была фотография кондитерской. Мы получили семь новых заказов из соседнего города.

Третий — интервью с Машей. На полполосы. С фотографией. Маша распечатала, повесила на стену подсобки рядом с зеркалом. У нее теперь восемьдесят тысяч подписчиков. Она ведет кулинарный детектив-влог — официально, с расписанием, со спонсорами. Каждый выпуск начинается с того, что Мусс смотрит в камеру и зевает. Это любимый момент у подписчиков.

Лось принес петицию. Новую — про защиту белок от запаха корицы. Сорокина тоже в списке, третья строчка. Когда я сказала ей об этом по телефону — она помолчала секунду и сказала:

— Ну хоть что-то нас объединяет.

Сорокина с Зинаидой, кстати, теперь даже разговаривают. Не дружат — это слишком сильное слово для двадцати трех лет молчания. Но разговаривают. Зинаида Петровна ходит к Сорокиной за эклерами по пятницам и делает вид что это случайность.

Рецепт заварного крема они так и не поделили. Но Зинаида Петровна теперь говорит «у Людочки тоже неплохо» — и это, я думаю, лучшее что можно было ожидать.

Игорь остался.

Не навсегда — пока. Приходит каждое утро. Пьет кофе. Читает — теперь книгу, бумажную, я не спрашивала какую. Иногда остается до закрытия. Помогает убирать — неловко, непривычно, но помогает. Однажды уронил поднос с эклерами. Мусс пришел посмотреть на разрушения с видом кота, который этого и ожидал.

Мы не говорим о разводе. Мы не говорим о Москве. Мы не говорим о будущем. Мы пьем кофе. Молчим. Иногда разговариваем — про город, про Машины видосики, про то что Лось написал уже двадцать одну жалобу.

Однажды вечером он сказал:

— Вер. Тебе хорошо здесь?

Я посмотрела на витрину. На Мусса. На сосны за окном.

— Да, — сказала я.

— Тогда хорошо, — сказал он.

Мусс пришел, лег между нами на стол и закрыл глаза.

Мусс решил. Значит, посмотрим.

Кондитерская «Сахарный изъян» открывается в семь утра. Как всегда.

Но в это утро я еще не успела открыться, а Маша уже под дверью.

— Вера Андреевна, — голос заговорщицкий. — Вы читали сегодняшние новости? На рынке у тетки Пелагеи все пропало! Прямо во время торговли. Никто ничего не видел. Только ррраз — и пустые прилавки!

Я смотрю на нее.

— Маша, — говорю.

— Что?

— Это не наше дело.

— Конечно, — соглашается она быстро.

Иду к прилавку. Слышу «динь-динь». Оборачиваюсь. Ну конечно! Зинаида Петровна.

— Верочка. Ты слышала про Пелагею?

Вздыхаю.

— Там такое, — Зинаида Петровна делает большие глаза. — Никанор Степаныч сказал Гале из аптеки, а Галя сказала Ане из Продовольственного, а Аня сказала мне — там видели одного человека, приезжего. Очень подозрительного.

— Зинаида Петровна.

— Да, Верочка?

— Чай будете?

— Буду, — кивает. — Но про приезжего я доскажу.

Мусс слезает с витрины. Идет к нам. Садится на четвертый стул.

Я смотрю на него. На Машу. На Зинаиду Петровну. За окно — на Сосновец, который живет себе и ни в чем не виноват.