Телефон молчит.

В шесть утра я сдаюсь и иду печь. Первая партия — лимонное печенье, мое любимое, всегда помогает думать. Вторая — имбирное, потому что лимонное не помогло. Третья — обычное масляное: имбирь заканчивается, а думать все еще не получается.

Мусс утаскивает одно из первой партии, пока я отворачиваюсь.

— Это не тебе, — говорю.

Мусс мяукает, сообщая, что его незаслуженно обидели, и отходит к витрине.

Кондитерскую не открываю. Вешаю табличку «Технический перерыв» — формулировка достаточно расплывчатая, чтобы не объяснять ничего конкретного. Зинаида Петровна с утра уже маячит в окнах своей булочной, периодически бросая взгляд в мою сторону с выражением человека, который знает больше, чем говорит. Что, в общем-то, ее обычное выражение.

Стук в дверь ровно в одиннадцать.

«Вот и гости».

Снимаю передник. Потом надеваю обратно. Пусть видит — я работала, а не сидела и тряслась. Хотя я, конечно, и сидела, и тряслась, но это информация для внутреннего пользования.

За дверью стоит мужчина лет тридцати пяти в мятой рубашке и с папкой под мышкой. Лицо человека, которому вас жаль, но не настолько, чтобы сильно переживать.

— Зимина Вера Андреевна?

— Она самая.

— Следователь Грач. Павел Игоревич, — показывает удостоверение, я смотрю на фотографию: там он такой же мятый. — Можно войти?

— Заходите. Чай будете?

Он чуть медлит — видимо, не ожидал, что его сразу будут поить чаем.

— Буду, — говорит. — Спасибо.

Усаживаю его за угловой столик — тот, что с видом на улицу. Ставлю чайник. Достаю печенье — лимонное, первая партия, самое приличное.

Грач кладет папку на стол, оглядывается. Смотрит на Мусса.

Мусс смотрит на Грача.

— Кот, — говорит Грач.

— Наблюдательно, — говорю я.

— Мяу, — говорит Мусс.

— Угощайтесь, — киваю на печенье.

— Спасибо, — берет одно. Пробует. Смотрит на печенье с уважением.

«Хорошее начало».

— Вера Андреевна, — смотрит в папку. — Расскажите про торт.

— С какого момента?

— С самого начала. Как готовили, кто был рядом, как доставили.

Рассказываю. Подробно — я умею подробно, это бывшая профессия говорит. Ингредиенты, поставщики, время замеса, количество слоев, температура духовки. Маша, коробки, три квартала пешком. Шеф-повар, подставка, предупреждение про меренгу.

Грач слушает, записывает, периодически закидывая в рот печенье. Ну оно и правда вкусное.

— После доставки вы сразу ушли?

— Сразу. Маша хотела остаться, я не разрешила.

— Почему?

— Потому что нас не звали на банкет, — говорю. — Мы доставили заказ и ушли. Это называется профессионализм.

Грач кивает без улыбки, но я вижу — что-то там дернулось.

— В ресторане кто-нибудь был рядом, когда вы устанавливали торт?

— Шеф. Администратор. Кто-то из официантов — я не смотрела специально.

— Имен не знаете?

— Администратора — Света. Фамилию не знаю. Официантов — нет.

Он записывает. Молчит немного.

— Вера Андреевна. Что-то в ваших ингредиентах могло дать… такую реакцию?

— Нет, — качаю головой. — Покупаю у одного и того же поставщика с момента открытия. Все сертификаты есть, если хотите — покажу. Лимонный крем не может вызвать массовое отравление у тридцати человек. Это невозможно технически.

— То есть?

— То есть кто-то добавил что-то после меня.

Грач поднимает взгляд от блокнота. Мы смотрим друг на друга секунды три.

— Это вывод или предположение? — спрашивает он.

— Пока предположение. Но я умею считать варианты.

— Вы кондитер, — говорит он без всякого осуждения, просто как факт.

— Я кондитер с красным дипломом по финансовому анализу, — отвечаю я. — Это разные вещи.

Он смотрит на меня. Потом на блокнот. Что-то записывает. Допивает чай. Берет еще печенье.

— Вера Андреевна, — закрывает папку. — Пока мы разбираемся — никуда из Сосновца не уезжайте.

— Я никуда не уезжаю. Я только вернулась.

— Ну вот и хорошо, — встает, застегивает пиджак. Мнется секунду. — И деятельность свою приостановите. До окончания следствия.

«Кошмар! Хотя предсказуемо».

— Да, хорошо, Павел Игоревич.

Кивает, благодарит за чай. Уходит. Закрываю дверь. Поворачиваюсь. Мусс сидит посреди зала и смотрит на меня.

— Все нормально, — говорю.

Мусс поводит усами — не верит. Я, честно говоря, тоже.

Подхожу к окну.

Грач идет по улице. Зинаида Петровна торчит у булочной, делая вид, что поливает цветы в горшке. А у витрины стоит мужчина. Смотрит на мою вывеску. «Сахарный изъян» — золотые буквы на темно-зеленом фоне, заказывала в области, долго ждала, очень гордилась.

Я не знаю, кто это.

Но что-то внутри — наверное тот самый аналитический рефлекс, который я восемь лет гробила на чужие балансы — тихо говорит: запомни лицо.

Кондитерская закрыта. Уже не «технический перерыв», а просто «не работает».

Я сижу за столиком. Смотрю в ноутбук. Таблица «дебет-кредит». Столбец А — дни. Столбец Б — выручка в обычный день. Столбец В — выручка за сегодня. Пусто. Потому что «не работает».

Мусс запрыгивает на стол и садится прямо на ноутбук.

— Слезь.

Мусс смотрит на меня. Потом на экран. Потом снова на меня — с выражением, «бессмысленная трата времени».

— Слезь, я сказала.

Слезает. Медленно, с достоинством, как будто это была его идея.

Я смотрю на цифры еще минуту, потом закрываю ноутбук. Мусс прав, хотя я ему этого не скажу.

Стук в дверь. За стеклом — Зинаида Петровна. В руках судочек, на лице — выражение человека, у которого есть новости и который физически не способен держать их при себе дольше пяти минут.

Открываю.

— Верочка, — говорит она, уже входя, — я принесла пирожки.

Обвожу взглядом прилавки, заполненные выпечкой.

— Это пирожки с мясом! — победная улыбка. — Нельзя одним сахаром питаться! Садись и ешь!

Сажусь. Потому что с Зинаидой Петровной не спорят — это я усвоила еще в детстве, когда она была соседкой через забор и кормила меня такими же пирожками после школы.

Сосновец — маленький город. Здесь все всегда были соседями через забор.

— Зинаида Петровна, — беру пирожок. — Тот мужчина, что стоял у витрины утром. Вы знаете, кто это?

Она усаживается напротив с видом человека, который именно этого вопроса и ждал.

— Дорин, — говорит. — Константин Дорин. Москвич. Снял коттедж у Петраковых на месяц.

— Зачем?

— А вот это доподлинно неизвестно! — делает многозначительную паузу, которая означает, что сейчас последует главное. — Но говорят, его интересует земля.

— Какая земля?

— Никанор Степаныч из мэрии, — наклоняется, понижает голос, — Сказал Гале из аптеки, а Галя сказала мне, что этот Дорин хочет снести старые здания на центральной улице и построить что-то современное.

Я смотрю в окно. «Сахарный изъян» стоит на центральной улице. Угловое здание, 1954 года постройки. Наверху квартиры, в том числе моя, снизу — кондитерская, над входом лепнина, которую я очень люблю.

— Ясно, — говорю.

— Ты не расстраивайся раньше времени, — Зинаида Петровна похлопывает меня по руке. — У вас здание на учете как исторически значимое. Просто так не снесут.

— Угу.

— Верочка!

— Я не расстраиваюсь, — говорю. — Я думаю.

Она смотрит на меня. Потом — на закрытый ноутбук. Потом снова на меня.

— Ешь пирожок, — говорит.

Ем пирожок.

Стук в дверь — на этот раз другой. Не Зинаидин деликатный стук, а такой, которым стучат люди, уверенные в своем праве стучать.

За стеклом — Людмила Степановна Сорокина. В нарядном летнем костюме, с прической. И с коробкой в руках.

«Только не это».

Зинаида Петровна и Сорокина не любят друг друга давным-давно. Причину никто уже не помнит, но это никого не смущает.

Открываю дверь.

— Верочка, — говорит Сорокина. Голос сочувствующий. Глаза — нет. — Закрыли тебя да? Ну ничего-ничего. Я тебе тут принесла свеженького, — протягивает коробку: фирменная, розовая с золотым бантом. — Подумала: пусть у девочки будет что-нибудь к чаю…